О том, кем был мой отец

Уже минут десять я не слышал ни единого звука. Вообще ничего, что могло бы дать какую-то подсказку, объяснить, что происходит там, за дверью. Жив ли Санеми… Каждый раз мне казалось, что я больше не увижу его. Что бездна этой отвратительной провонявшей потом, дымом и перегаром спальни поглотит его и больше не позволит нам встретиться. Не даст мне снова увидеть, как брат улыбается. Но каждый раз врата преисподней разверзались, дверь тихонько отодвигалась, и он – обессилевший, истерзанный, заплаканный – выходил в коридор и сразу же пытался скрыться от посторонних глаз. Я всегда боялся за него. И этот раз не стал исключением. Так что, когда я наконец услышал сонное дыхание отца сквозь приоткрытый рот, сопровождённое тихими шорохами, я буквально физически покинул небытие своих кошмаров, воспрянул духом и зачем-то перехватил нож поудобнее, хотя и понимал, что всё закончилось: отец уснул, а Санеми сейчас выйдет в коридор, увидит меня, рассердится и молча махнёт мне рукой, чтоб я уходил прочь. Сёдзи тихонько отъехала в сторону, и я увидел то, что мне бы видеть не хотелось никогда в жизни, но видал я подобное уже слишком много раз. Избитое, всё в красных пятнах, рассечениях и кровоподтёках, тело брата просто невероятно ужасало. А вот его грустное лицо на этот раз осталось почти не тронутым – лишь на губах остались трещины и небольшие следы от запёкшейся крови после поцелуев и, полагаю, грубого минета. Да, я знал все процессы в подробностях. Отец не скупился ни на выражения, ни на детальные описания, даже сидя за общим столом во время трапезы. Все эти гадкие слова из его рта летели, в основном, в адрес нашей мамы, а она стоически терпела и ни разу за всю жизнь не сорвалась до ответных оскорблений и колкостей. Всё это наш отец сполна получал из дерзких уст старшего сына. Притом, что сам Санеми никогда не опускался до тех фраз, которыми орудовал его отец. Да, он матерился и сыпал гадостями порой даже не меньше, но почему-то никогда не переходил к фразам, отсылающим к половому акту. Будто соблюдал строгое табу на всё это. Ну а я… А что я? Я знал, что отец пихал свой хуй в его рот и горло до самого основания, не обращая внимание на то, что разодранные после агрессивных поцелуев губы растягиваются и растрескиваются до крови, а его среброволосому мальчику нечем дышать. Знал, что этот же самый хуй отец заталкивает в Санеми сзади, совершенно не заботясь о том, как себя сын при этом чувствует, не больно ли ему. А больно было. И очень сильно. Потому что не стонут так, когда приятно. Знал я также и то, как отец имел какой-то странный фетиш на то, чтоб Санеми слизывал и глотал всю сперму, что изверглась из них обоих – да, отец вынуждал моего брата тоже кончать. Понятия не имею, как у него это получалось, но после всего он заставлял его слизывать эту белую вязкую жидкость с его тела, где бы она ни оказалась. А иногда даже и с пола. И это было далеко не самое худшее в судьбе моего несчастного брата. Ведь я слышал всё. Почему я ни разу не вмешался? Не ворвался в эту отвратительную комнату ужаса и страданий, не набросился на отца и не всадил ему нож в горло, пока он замешкается? А почему не сделал это уже после, когда он, вдоволь натрахавшись, глубоко спал? Боялся ли я его? Разумеется. Но ведь мог пересилить и всё-таки зарезать его во сне. А что же тогда? Ответов у меня не было. Я не желал признавать, что не мог убить отца потому, что любил его. Но каждый раз, как я всерьёз задумывался о том, чтобы использовать предмет в своих руках по прямому назначению, у меня вставали в памяти разные моменты из прошлого. Какого чёрта?! * * * На удивление тёплый октябрьский ветер в очередной раз ворвался в дом через открытую входную дверь. Стеклянные колокольчики зашлись звоном, и мы с ещё совсем маленьким Шуей опять не удержали нашу башенку из маленьких деревянных брусочков, так что она с грохотом рассыпалась, а после того, как грохот утих, мы услышали звонкий басистый хохот. Отец смеялся. Санеми и едва научившаяся ходить Тейко подбежали к нему и тут же попросили поднять их. Сильные руки отца подхватили обоих детей и начали обнимать и кружить. Из кухни вышла матушка. Кажется, в те времена она была беременна почти всегда. Только рождался кто-то из братьев и сестёр, только она успевала отдохнуть, как её живот снова начинал увеличиваться, вытягивая из неё последние остатки сил. Но отец в те времена заботился о ней. Он не позволял ей делать слишком много работы по дому и всегда был нежным и ласковым, часто целовал её безо всякой причины, обнимал и дарил что-то, от чего она бесконечно улыбалась и цвела. – Аната, ты сегодня так рано, – произнесла мама тихим и немного слабым голосом. Обращение к отцу «аната» из её уст всегда звучало так мягко и было будто бы сакральным, священным. От этого у него, как правило, появлялась довольная улыбка сытого тигра, после чего он подходил и оставлял на щёчке мамы заботливый поцелуй и спрашивал, как у неё дела. Это сейчас, оглядываясь назад, я понимаю всё больше, что вопрос этот был для него будничным и никакого смысла не имел. Он просто спрашивал, потому что от него ждали этого вопроса, потому что так принято. На самом же деле, скорее всего, ему было всё равно. А ласковое слово «аната», означавшее «дорогой» или «любимый», всего лишь тешило его самолюбие. Но тогда я хотел думать иначе. – Не могу же я надолго оставлять вас одних, – шутливо ответил отец, усаживая Санеми к себе на шею и щекоча ему пятки. – А вообще я буду теперь чаще приходить раньше. И буду дарить вам больше сладостей! Придерживая старшего сына за ногу одной рукой, второй – массивной, как у титана – он подхватил Тейко, посадив на своё предплечье, и прижал к себе. Сестра довольно хихикнула, сжимая ручками ткань его кимоно, и посмотрела на маму. Та счастливо улыбнулась. Кажется, в тот момент я был чем-то занят и потому ужасно перепугался, когда огромная рука подхватила меня за живот, и я буквально повис на предплечье отца, услышав, как Санеми смеётся надо мной и шутит, что я боюсь отца и никогда до конца не готов к его объятиям. Сам же отец, шутливо ворча, велел сидящему на шее старшему сыну держаться не за его шею и глаза, а как-нибудь иначе, чтоб он мог видеть, что делает. В этот момент я и сам невольно улыбнулся. * * * Наваждение рассеялось, как только я встретился с поблекшим взглядом моего дорогого брата. – Опять караулишь, – произнёс Санеми одними губами, не выражая при этом почти никаких эмоций. Похоже, он был настолько опустошён, что не мог даже злиться на меня. Его взгляд упал на нож в моей руке. Я тут же отдёрнул руку и спрятал оружие за спиной, словно это действие поможет вернуть время на две секунды назад и уберечь Санеми от этого ужасного знания – что я почти был готов убить отца, чтобы защитить брата от него. Уже совсем другой взгляд был направлен в мою душу. – Я этого не видел. Убери сейчас же. И уйди, а то он проснётся. – Аники, я… – Уйди, я же сказал. Тонкие и светлые, почти в один тон с кожей, брови Санеми нахмурились, дав мне тысячу поводов устыдиться и усомниться в своей решимости. Его осуждение было практически осязаемым в этот момент, а за те полторы секунды, что он стоял и смотрел на меня, я захотел применить нож на самом себе, чтобы навсегда забыть, что он настолько против моих стремлений. Почему ты против, аники? Зачем тебе это чудовище? Нам всем будет лучше, если он умрёт. Да, возможно, будут проблемы с полицией, возможно, от нас отвернутся родственники и друзья семьи, вероятно, отец всё-таки имеет какое-то влияние в обществе и является лицом номер один в нашей семье, а без него мы станем чем-то неполноценным, да ещё и, может, денег станет меньше, и придётся питаться совсем скудно, но зато никто не будет делать тебе больно, мой дорогой аники. Никто и никогда, как ты не понимаешь? Ты сильный, ловкий, быстрый. Тебе и старшие ребята нипочём, а скоро ты подрастёшь и станешь ещё сильнее, ловчее и быстрее. И не будет равных тебе ни в чём. И даже я, уже сейчас одного роста с тобой, никогда не стану лучше тебя. А однажды ты, на правах старшего, приведёшь в наш дом девушку, которую полюбишь, она станет твоей женой и будет частью нашей семьи и станет во всём помогать нашей матушке. Они окружат тебя теплом и заботой ещё пуще, чем сейчас, а ты будешь любить их и заботиться о них тоже. И всё будет хорошо. Так зачем тебе наш отец? Зачем тебе тот, кто наполняет твою жизнь страданиями? А как же моя жизнь? Мне ведь тоже больно. Смотреть на то, как он издевается над тобой и мамой, как вымещает на вас всю свою душевную неполноценность и жажду обладать вами, словно вещами. Как пропивает и проигрывает всё, что заработал на пару с мамой, хотя не имеет права так бездарно распоряжаться всем этим. Как бьёт младших, и они потом ходят все в синяках, заплаканные. Однажды я тщетно пытался успокоить Суми. То ли намеренно, то ли случайно, но отец выдрал ей клок волос, и мне пришлось её постричь равномерно коротко, чтобы скрыть это, дабы другие дети не дразнили её. Она так сильно плакала, что Тейко больше не сможет заплетать ей косы, что я и сам проплакал почти весь тот час, что возился с ножницами. А ещё однажды был случай, когда досталось уже мне. Отец врезал мне по уху крепко сжатым кулаком. Мне показалось, что я оглох. Мне повезло, и со временем это прошло, но я очень хорошо запомнил слёзы матери, которая бросилась защищать меня, а после, когда мы остались с ней вдвоём, протирала мне голову от крови и гладила по щекам, пытаясь улыбаться сквозь слёзное удушье, как будто всё в порядке. Всё это – следствие поведения нашего отца. И твоего молчаливого одобрения, Санеми. Твоего и нашей мамы. За что вы даёте ему карт-бланш на издевательства над семьёй? Почему вы терпите всё это? Почему? Неужели ты любишь его? Или ты так же, как и я, подсознательно – или же вовсе осознанно – тянешься к тому человеку, который в детстве тебе в щёку ласково тыкался щетиной? Человеку, который объяснил тебе, как отличить кандзи от катакан и хираган, чтоб ты мог различать, что в книгах написано, а не глядеть в них непонимающим взглядом и водить пальцем по непонятным загогулинам. Тому, кто выглядел так, будто держась за край его кимоно, можно вообще ничего не бояться и хоть на край света отправиться, и всё будет нипочём. Тому, кто смог дать тебе что-то, что не сможет большие никто и никогда. Ни мать, ни братья, ни сёстры, ни другие родственники, ни друзья, ни любимый человек однажды. Только он. Да? Брат не отвечал, конечно. Он ведь не слышал моих мыслей, хоть и догадывался о многом, что происходило в моей голове. Он вообще был очень проницательным и мог легко распознавать эмоции каждого в семье, включая и отцовские, разумеется. Ну а сейчас, возможно, нож в моих руках говорил даже меньше, чем моё лицо. Иначе я не знаю, что заставило Санеми подойти ко мне, осторожно забрать нож и легонько приобнять меня одной рукой. Как будто это он должен был обо мне сейчас позаботиться, а не я о нём. Вот же я дурак. Я почувствовал у него сильную дрожь. Кажется, он едва стоял на ногах. – Аники, пойдём, прошу… Я подставил своё тело, чтобы он мог опереться на меня, хоть немного расслабиться. Не прошло и секунды, как колени Санеми подкосились, и он дрогнул, едва не упав. Я поймал его. Подхватил под мышками и крепко обнял, осторожно ища центр равновесия, чтобы не упасть вместе с ним. Ещё мгновение – и Санеми сердито встаёт на ноги сам, отталкиваясь от меня. Но так я его и отпустил, конечно… – Пусти. Я сам… – Нет! Ты слаб, прошу! Снова осуждающий взгляд. Санеми, зачем ты так смотришь на меня? Я ведь люблю тебя и помочь хочу. За что ты убиваешь меня каждый раз? Иногда ты хуже, чем отец. Ведь ты можешь сделать мне куда больнее, чем он. Будто почувствовав мои мысли, Санеми закрыл глаза и отвернулся, а на его лице отразилась вселенская скорбь. – Ладно. От этого короткого ответа я на миг будто воспрянул духом, выбравшись из пучины стыда за своё очередное чудовищное сравнение. Он позволил мне помочь себе. Не стал отталкивать на этот раз. Теперь я могу хоть что-то для него сделать. Хоть что-то дать ему за всё то, что он даёт мне. Позаботиться в ответ. Хотя бы попытаться. Потому что мой брат – самый замечательный человек на свете. По сравнению с ним я – никто. Я подхватил брата уже по-другому, под руку, и осторожно двинулся с ним к лестнице.