О том, кем был мой отец

Утро выдалось ненастным, но более теплым, чем вечер накануне, и из-за этого снег, что шёл всю ночь без остановки, подтаял, превращая некоторые тропы в настоящее непроходимое месиво. У нас в целом хорошо следили за состоянием дорог и чистотой, но всё же не везде, поэтому многие переобулись в высокие гэта специально для такой непогоды, спокойно продолжая свои повседневные занятия. Наш отец же, с его-то размером ноги и очень крупным телосложением в принципе, нашёл для себя легальную причину на целый день остаться дома и ничего не делать. По хозяйству ведь он тоже был не готов помогать. «Марать руки» – заботу о доме и детях он называл именно так. И с самого утра, проснувшись, разумеется, позже всех нас, он прямо с дивана начал командовать и раздавать различные поручения, часто бестолковые. – Может, ты уже помолчишь и дашь нам самим разобраться? – гавкнул ему в ответ Санеми прямо на ходу с охапкой чистого и мокрого белья, тем не менее, избегая встречаться с ним взглядами и чуть прихрамывая. Отец на эти его слова довольно улыбнулся, вновь высоко оценив его смелость, бросил в ответ грубое «ладно, хер с тобой, разбирайся сам» и на время и вправду замолчал, провожая сына хищным взглядом. Опять. Тебе всегда будет мало, да? Сколько же в тебе этой чёртовой спермы, ублюдок?! Почему ты никак не опустошишься и не прекратишь сливать её в моего бедного брата?! Видимо, он почувствовал мой гневный взгляд, потому что поворота его головы в мой адрес я сейчас никак не ожидал. – Чего вылупился? – он посмотрел на меня презрительно и даже с долей отвращения, как на мусор. Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая те события, я понимаю, что отец чертовски ревновал. Он видел, как я тянусь к Санеми и как мой аники добр со мной. Вероятно, он хотел, чтобы сын относился к нему так же. Но такое отношение нужно заслужить, верно? И уж точно не делать ему больно каждый божий день. И ночь. Наверное, я очень хотел ему сказать всё это. Разумеется, я бы никогда не смог. Я был трусливым, тихим и даже пассивным. И даже сегодня, обуреваемый злостью и горечью после того, что произошло накануне, я бы не справился со сложнейшей задачей открыть рот и сказать ему всё, что думаю. Но, похоже, это всё сказали мои глаза, потому что отец посмотрел-посмотрел на меня брезгливо да отвернулся, уткнувшись в свою газету. – Генья-нии-сан! – подошёл ко мне совсем маленький Хироши, потянув за рукав и поманив на кухню, откуда уже отчётливо слышалось мерное бульканье кипящей воды. Мимо нас опять пробежал Санеми, по которому было видно, что он очень спешит. За ним семенили Шуя и Тейко с какими-то свёртками. – Пап, нужны деньги, – обратился он к отцу, рыская в ящике в поисках своих гэта. – У Суми и Кото температура поднялась. На животы жалуются. Я поражался тому, как много всего он успевал. В сущности, в отсутствие матери он один вёл хозяйство. Я помогал, как мог, но что может сделать восьмилетний глупый мальчишка, боящийся толком проявить себя в присутствии тирана? – И что ты собрался делать? – почти равнодушно ответили ему с дивана вопросом на вопрос. – За доктором пойду, а что? Или, по-твоему, мне их оставлять в таком состоянии? – лицо у Неми было таким, словно он лизнул лимон. Хироши настойчиво продолжил тянуть меня за рукав, пытаясь не столько повлечь на кухню к кастрюле, сколько, видимо, утащить в сторону от отца. Так, на всякий случай. Я повиновался детскому стремлению к безопасности, последовав за ним в сторону помещения с тихим приятным бульканием из кастрюли. Оказавшись на кухне, я вернулся к нарезке овощей и довольно быстро услышал за спиной звон монет – видимо, отец таки соизволил выделить денег на лечение собственных детей. Следом послышалось очень глухое «спасибо» от Санеми. Понятия не имею, зачем он сказал ему это отцу в такой ситуации, ведь дать денег он был обязан, и благодарности это не стоило. По крайней мере, мне так казалось. Ещё через несколько секунд до меня донёсся звук закрывшейся входной двери. Аники ушёл. В каком-то смысле мне полегчало, и я облегчённо вздохнул. Пока больше его никто не тронет. Он любому во внешнем мире даст достойный отпор либо же убежит, спасётся. Самая большая опасность ждала его дома, в этих проклятых стенах, но на несколько часов он от неё спасён. Наконец-то… Хироши, что помогал мне по кухне, в какой-то момент затих, и я обернулся, дабы понять, что с ним. Он сидел на стуле, бледный, и виновато улыбался мне. – Генья-нии-сан… Кажется, я тоже заболел… – пролепетал братик, перебирая пальцами свой рукав. Тем не менее, все мои поручения по кухне он уже выполнил, так что я мог бы отпустить его отдыхать, но мне вдруг стало за него очень страшно. – Всё будет хорошо, Хироши-кун! Спешно бросив все оставшиеся овощи в кастрюлю, я подошёл к братику, сидевшему на небольшой табуреточке, встал перед ним на коленки и тепло обнял, стараясь дать ему ощущение защиты от старшего. Хотелось верить, что у меня это получилось. * * * Спустя некоторое время Хироши уже полноценно слёг. Его болезнь почему-то прогрессировала быстрее, чем у Суми и Кото. Тейко выгнала меня с кухни и сказала, что сама продолжит с готовкой, а Шуя вновь отправился ухаживать за животными. А я остался один с тремя больными детьми и буквально физически ощущал, как им всем плохо. Суми и Хироши просто лежали и временами тихо постанывали и жаловались вслух, а вот Кото, которому было всего два года, разошёлся не на шутку. Поначалу он так же стонал в хныкал, но вскоре эти звуки переросли в настоящую истерику. Я удивлялся тому, откуда у него взялись силы на это. Ведь его сильно лихорадило. Однако в какой-то момент на крики в комнату хмуро зашёл отец. Он хотел было гневно гавкнуть на ребёнка, но почему-то остановился, словно понял, что от этого будет лишь хуже. Он сморщился от вида больных детей, будто смотрел на умирающих чудовищ (хотя, возможно, это я так думал, глядя на него), но подошёл к ним и с неожиданной лаской погладил Кото, приговаривая «тшш-тшш». Где-то минуты две гладил. Осмысленно и заботливо. Малыш на эти движения сразу же начал постепенно успокаиваться и прекратил визжать, как резанный, а вскоре перестал даже хныкать и постепенно стал засыпать. Похоже, он просто хотел ласки и обещания от взрослых, что всё будет хорошо. И отец, как никто другой, и мог дать это ощущение. Хотя я слабо себе представлял нашего тирана в такой роли. Слишком много всякого дерьма в его исполнении повидать довелось, так что ощущение его отцом – да и вообще просто взрослым – оставалось лишь номинальным. Отойдя от Кото, он также подошёл и к Хироши с Суми, улёгшимся на футоне в обнимку и немного с опаской глядевшим на родителя, и тоже слегка погладил их. После этого он поднялся, выпрямился и бросил на меня странный взгляд. Я мог бы назвать его недовольным, но мне показалось, что в этом было и некое сочувствие. Возможно, я тоже хотел, чтобы он меня погладил. Возможно… Но он не стал и лишь молча вышел прочь, к моему облегчению. Ещё примерно через час мне пришлось взять ведро, потому что малышей начинало сильно тошнить. Ребята все втроём были бледные, ослабшие, горячие… и очень мокрые. Я то и дело стирал с их лиц влажным полотенцем капли пота, только и успевая смачивать полотенце вновь и менять воду в тазике, но вовсе не ожидал, что их будет тошнить. Я понятия не имел, что мне с этим делать, и сердце моё обливалось кровью от взгляда на моих дорогих братьев и сестру, так неожиданно сражённых болезнью. Отец, хвала небесам, больше к нам не приходил. Конечно, если бы он снова пришёл к нам добрый, это было бы замечательно, но шанс на то, что он будет добрым два раза подряд, стремился к нулю. Но сейчас он, кажется, наконец нашёл себе какое-то занятие по дому и тихо возился в стороне, похоже, более и не собираясь нас навещать. Я совершенно отчётливо слышал звуки мастерового копошения в его исполнении и мог быть полностью уверен, что он не пьёт и не спит, а значит, нас в теории мог ждать спокойный вечер… - Генья-нии-сан… – слабым голосом позвал меня Хироши, взглянув куда-то мимо меня, словно через плечо. – Мамы ещё нет? Я помотал головой, отвечая на вопрос брата отрицательно и задумавшись о том, что мамы и вправду довольно долго не было. С другой стороны, ещё не обеденное время, она могла зайти на рынок за едой, кто знает. К обеду она всегда возвращалась. А вот Санеми должен был вернуться с врачом уже с минуты на минуту. Хоть я и чувствовал, что лучше бы ему оставаться вне дома подольше, всё же я скучал по нему и ждал его возвращения, как манны небесной. Возможно, в этот момент у меня включался какой-то эгоизм, ведь я начинал думать о безопасности самого себя, поскольку боялся отца и его выходок. Да и за младших я боялся. В отсутствие старшего брата мы были поистине беззащитны перед чудовищем, чьё настроение меняется чаще, чем направление и скорость ветра в ненастный день. Но ведь нет в этом страхе ничего плохого, если подумать, верно? Всем свойственно опасаться за свою сохранность. И всё же при этом какая-то часть меня мечтала, чтобы Санеми сбежал из дома и никогда больше не возвращался. Да, я бы скучал, мне было бы чертовски обидно и досадно, что больше я никогда его не увижу, но я бы точно знал, что в огромном мире за пределами наших стен ему куда безопаснее, чем дома. Возможно, там бы он даже смог стать счастливым. А потом, когда отец помрёт наконец или если у меня всё же хватит однажды смелости убить его, быть может, я отыщу моего дорогого аники и смогу с ним воссоединиться. И мы вновь будем вместе. С младшими и матушкой. Размечтавшись об эфемерном светлом будущем, я несколько забылся и не уследил, когда спящая Суми начала давиться от тошноты прямо во сне. Она тут же проснулась и попыталась повернуться, но тут я всё-таки уже успел среагировать, подтянулся и повернул её, наклоняя прямо к ведру и позволяя опустошить желудок. Малышка сразу же начала слабо хныкать и тереть нос и шейку. Видимо, ей попало в носоглотку. – Держись, Суми-тян… – я осторожно сжимал сестру и ждал, когда ей чуть полегчает, чтобы продолжить с помощью. Через несколько секунд она отдышалась и легонько кивнула. Тогда я осторожно, стараясь не производить лишних и слишком дёрганных движений, усадил её на футон и протянул заранее заготовленный стакан воды, параллельно с этим аккуратно обтёр её лицо тряпочкой. Сестричка слабо улыбнулась мне, как бы говоря, что ей чуть легче, и отпуская. Я улыбнулся ей в ответ отчасти вымученно, хотя и был искренне рад, что сейчас, в эту секунду, ей стало чуть легче, чем было до этого, и подхватил ведро, спеша с ним прочь, пока не начало рвать кого-то ещё из младших. К грязной работе я был привычным. Да, всё это вызывало отвращение, и я морщил нос от неприятных ощущений, но я понимал, что всеми этими действиями я помогаю дорогим братьям и сёстрам. Каждая мелочь в такой ситуации составляла заботу о них, помогала им мысленно держаться за мой образ, как за своего защитника, и давала ощущение уверенности в том, что всё будет хорошо. Это было бесценно. И за это я был готов заплатить любую цену, даже не задумываясь. Совершенно никаких сомнений нет в том, что я даже не помышлял о том, чтобы всё бросить и оставить ребят ради своего… комфорта, что ли? Я даже не предполагал, для чего я мог бы их оставить. Тем не менее, мысли о ребятах и о том, каково им в нынешних условиях, буквально задушили меня и в некотором смысле лишили слуха, поэтому на улице, промывая ведро талым снегом и мылом, я далеко не сразу услышал обращение соседки ко мне. – Эй, Генья! Я к тебе обращаюсь, окаянный! – довольно неприятный и хамский голос бабульки заставил меня смутиться от того, что я не услышал её сразу. – Да, Шимура-сама? – отозвался я, случайно больно стукнув себя ведром по мизинцу на босой ноге и скривившись. – Ауч… – Что у вас там творится? – спросила пожилая женщина, бесцеремонно проходя к дверям нашего дома и едва ли не открывая их самостоятельно. Я тут же бросил ведро и схватил её за локоть. – Шимура-сама, не надо! – Чевось такое? Почамуй-та не надо? Штой-та у вас там приключилось? Я крики-та детския слышала! – характерный деревенский говор бабули Шимуры заставил меня немного скривиться. Чёрт возьми, всё же отец, родившийся в городе, приучил нас к правильной речи. – У нас там болеют! Не ходите! – я крепко держал её за локоть, не позволяя заходить в дом. Дверь внезапно распахнулась, вызвав в моём сердце взрыв паники, заставивший меня вскрикнуть, и старушку оттолкнула тяжёлая рука, которая мне показалась размером с неё саму. – Нечего вламываться без спроса! – рявкнул на неё отец, гневно покосившись на меня. В тот момент мне показалось, что он меня убьёт. В следующий момент он отодрал мою руку от локтя бабульки и ещё раз толкнул её, велев проваливать. Уже с матом, разумеется. Ещё мгновение – и он подхватывает ведро, которое я выронил, вручает мне и грубо приказывает вернуться в дом. Шимура, тем временем, на кого-то наткнулась в нескольких метрах позади нас, отчего мы оба с отцом вновь обернулись, пытаясь разобраться в ситуации. Всего мгновение – и моего сознания касается образ растрёпанных серебряных волос брата, сопровождающего доктора в обрезанной маске кицунэ, закрывающей только низ лица, совсем невысокого, даже ниже Санеми, и одетого на европейский лад. Столкнувшись с бабулькой, они сразу же вынужденно задержались, пытаясь дать ей понять, что спешат, но старческое любопытство не позволило им этого сделать так быстро, как хотелось бы. И всё же вскоре они оба стояли перед распахнутой дверью в дом, где путь им преграждал наш отец. Он сощурил свои тёмные глубокие глаза так, что сквозь ресницы в них я мог видеть лишь мрак, почти без белка. Словно бездна всепоглощающей ненависти изучала врача, раздумывая, не сожрать ли его прямо здесь и сейчас. Тем не менее, прошли считанные секунды, наш родитель одобрительно кивнул и впустил доктора в дом, даже будто бы поклонившись ему одним кратким движением. Удивительно. Санеми же тотчас схватил меня за локоть и потащил за ним, стараясь просочиться незаметно и как бы естественно, но я нарушил его планы и едва не споткнулся об отца, опять не справившись с ведром – на этот раз я стукнул им по двери. Следовало бы ожидать болезненный подзатыльник от раздражительного ментора, коим себя мнил наш отец, но ему словно было вообще не до того. Он полностью проигнорировал мою оплошность, спокойно дождался, пока я войду, недовольно осмотрел улицу на предмет любопытных свидетелей, после чего закрыл дверь и уверенно подошёл к врачу. – Что ж, показывайте! – глухо молвил доктор сквозь маску, с некоей тревогой и опаской посмотрев на мужчину, которому он был ровно по пояс. В его руках была увесистая сумка на европейский манер – видимо, с лекарствами. Отец показал ему комнату, где лежали малыши, и кивнул мне. Я тут же побежал с ведром за дверь и поставил ёмкость рядом с их футонами. – Я так понимаю, была рвота? – спросил доктор так буднично, как будто для него всё это было обыденностью. Впрочем, так ведь оно и было, в самом-то деле. Отец тут же вопросительно и хмуро посмотрел на меня. Я сжался под его тяжёлым взглядом и опустил глаза, кивнув доктору и пробубнив какое-то утвердительное междометие. Не прошло и секунды – и моего плеча коснулись лёгкие объятия брата. Он стоял рядом и был готов снова стать опорой и для меня, и для младших. Доктор же хмуро смотрел на наши синяки, и особенно – на синяки Санеми, совсем свежие, красные. Полагаю, часть их была и не синяками вовсе… Посмотрев на них и поймав в своём сознании эту мысль, я ужаснулся и вздрогнул, не уследив за лицом и сморщившись так, как будто меня самого сейчас вырвет. Не знаю, заметили ли это старшие, но Санеми заметил. То ли боковым зрением, то ли на слух, он тут же слегка сжал пальцами моё плечо, пытаясь сделать мне чуть неприятно, чтобы я обуздал свои эмоции и не показывал их хотя бы при отце. Ладно уж доктор. От этого движения я чуть нахмурился и опустил взгляд, уставившись в татами. Врач же то ли не понял, то ли мысленно плюнул, но, так или иначе, он решил, что мы с братом ему более не интересны, и его взгляд тут же перестал быть таким внимательным. Он отвернулся и прошёл к нашим младшим, садясь рядом с ними и проверяя рукой их горячие и бледные лбы. – Ели накануне что-нибудь не то? – спросил он таким голосом, который я бы охарактеризовал как «серый». – Нет, всё то же, что и всегда, – уверенно ответил Санеми раньше, чем медленная фраза доктора была закончена и чем мы с отцом успели раскрыть рты. – Ясно… У ваших соседей такие же симптомы. Сейчас в деревне эпидемия. Не паникуйте, болезнь известная, легко лечится. Я выпишу лекарство, его нужно пить дважды в день. Я дам вам один пузырёк, но, скорее всего, вы скоро заболеете всей семьёй, и вам пузырька хватит дня на два. Потом, если кому-то полегчает, сходите в город, нам должны будут на неделе завезти ещё партию. А так пока пейте зелёный чай с мятой, ромашкой и зверобоем. И постарайтесь не есть кислые фрукты и ягоды и жирную пищу, – он покосился на отца. – Алкоголь я бы также не советовал, он усугу… – Я, что, похож на алкоголика? – отец мгновенно потерял всё своё показное добродушие, стал вновь свирепым и жёстким, сделал шаг вперёд и угрожающе навис над доктором. Санеми тут же отпустил меня и тоже шагнул ближе, приготовившись. Будто на рефлексах. – Нет-нет! – врач тут же поднял руки, словно ему приказали «стоять!». – Это общая рекомендация! Гневно сощурившись, отец вновь сделал такое лицо, от которого любому бы захотелось сквозь землю провалиться. Шрам на щеке снова натянулся, сложившись тонкими складочками. Беззвучно фыркнув, он вытянул руку доктору. Тот хотел было за неё взяться, но ему не дали за неё схватиться – в ответ было сделано словно бы смахивающее движение, после чего ладонь вновь вытянулась и дважды махнула жестом «давай сюда». – Лекарство, – голос отца в этот момент был похож на твёрдый кусок кирпича, с размаху прилетевший в лицо. Доктор тут же вытянул из сумки нужный пузырёк, от лёгкой встряски издавший звонкий звук удара мелких таблеток по стеклу. В следующее же мгновение пузырёк был спешно вложен в широкую ладонь главы семейства. Отец поднял руку со стеклянным сосудом, что был ему размером с палец, и посмотрел на просвет. – Да тут же штук десять, ты издеваешься? – пробасил он, вновь бросив молнию взглядом в несчастного доктора, который уже успел закрыть сумку, подняться на ноги и едва ли не направиться на выход. – Это всё, что есть, – честно ответил мужчина в маске, и в его голосе я услышал будто оттенки жалобного писка котёнка, которого опустили над водой. – А мне ещё и к другим пациентам идти надо. У многих такие же жалобы, как у вас. В конце недели лекарство ещё будет! – Ты, блядь, видел, что с моими детьми, ублюдок?! – отец мгновенно вскипел и ринулся к доктору, сжав стеклянный пузырёк так сильно, что я подумал, что тот треснет. – Папа, нет!… – глухо застонал кто-то из младших сбоку, и я от паники даже не различил, кто именно. Санеми же моментально оказался перед отцом, совсем на его фоне тщедушный и маленький, и схватил родителя за локти, упираясь всем весом и пытаясь сдержать его моментально распалившееся буйство. На удивление, это частично помогло, и отец, как минимум, просто остановился на месте. Доктор же – нет-нет, вовсе не по трусости, а вполне справедливо пытаясь не получить незаслуженные увечья в ненужном и совершенно неожиданном конфликте – вжался в стену, пытаясь бочком перебраться в сторону выхода. – Я вам сам принесу, правда! – тут он явно лгал, но это было отчаянной ложью в попытке сгладить ситуацию хоть как-то. – Да хер ты чего принесёшь! – зарычал, как медведь, отец, буквально вжав флакон с таблетками в Санеми, разжав пальцы, чтобы освободить руку, и тут же сжав её в кулак. Ловкость же моего аники была просто поразительной. Он не только сию же секунду поймал таблетки, но и свободной рукой обхватил запястье отца, пытаясь потянуть на себя. Отточенная годами реакция на его гнев. Реакция защитника, который всё пламя отца привык брать на себя. Будто он был готов сейчас принять лицом этот кулак сам, вместо доктора. Отец же взглянул на сына свирепо и гневно, будто был готов уничтожить. Но так на месте и замер, не сделав заветный взмах кулаком. Словно это самое пламя ярости на сей раз пыталось не обжечь Санеми. Почему?… – С дороги, Неми! – зачем-то гаркнул он, хотя мог бы просто отшвырнуть Санеми в сторону на несколько метров, если бы захотел. Нет, он этого не сделал. Его взгляд вновь устремился на доктора, который уже смог открыть дверь сам и буквально выбежал из нашего дома стремглав. На лице отца от этого отобразилось омерзение, вновь заставившее дёрнуться кожу на его шраме, и через секунду он снова опустил взгляд на своего сына. – Пап… ну всё-всё, – тихо шептал мой брат, глядя вверх, в лицо родителю. Он был удивительно мягок с ним и так сосредоточен, словно ничего вокруг больше не существовало. Будто заколдовывал. – Он уже ушёл. Дай лекарство. Нужно помочь ребятам. Опаляющий и отравляющий всё пространство вокруг гнев, выраженный в частом и звучном дыхании и дёрганных движениях, стал остывать по мере того, как взгляд отца был прикован к аметистам глаз Санеми, а растянутые пружинами напряжения секунды в моей голове тикали и тикали, всё дальше отдаляя роковой момент. Нет, он не будет сейчас драться ни с кем. У моего аники опять получилось успокоить его. Я поспешил к открытой двери, дабы закрыть её, пока они застыли в таком положении, и поймал себя на чудовищной ревности. Он назвал моего брата Неми. Моего любимого Неми… А брат даже не сказал ему ничего на это. Не огрызнулся, не скривился, вообще никак не изменился в лице. Напротив, даже словно размяк и стал тихим, спокойным и… шёлково-приятным. В момент осознания своей совершенно неуместной и даже гадкой ассоциации я нашёл себе случайное дело, кратко оповестил об этом и побежал на кухню за водой для младших, чтобы они могли запить лекарство. На самом же деле я просто пытался сбежать куда угодно, даже просто за угол, чтобы выпустить из груди ужасный и окончательно отравивший мою жизнь глухой вздох, ведь я услышал и понял, насколько мне самому было плохо. Воздух вылетел из меня ядовитым паром, сжавшим нижнюю часть шеи и оставившим во всём моём лице слишком много влаги – густой солёной слюны в горле, неприятной и почти непроницаемой влаги в носоглотке и обжигающих слёз в глазах. От того, что сейчас произошло, я даже напрочь забыл о болезни младших. Я пребывал в настоящем отчаянии.