О том, кем был мой отец

В условленный час я ждал на площади в центре Кавасаки у фонтана: большого круглого мраморного водоёма на европейский лад, в котором плавали привычные нашим сердцам карпы кои. Маса должен был пойти со мной на встречу с Химеджимой-саном – по-настоящему огромным человеком с исполинским ростом и грудой мышц, от которой даже мне, хоть я никогда и ничего не боялся, становилось не по себе – но в последний момент столп камня попросил его не приходить, потому что хотел поговорить со мной сам, лично. Это была огромная честь, я даже сам не понимал, как мог её удостоиться. Я, жалкий каното, пятнадцати лет от роду, мог чем-то заинтересовать одного из сильнейших людей на земле? Это вызывало у меня жуткую тревогу, так что я до обозначенного времени (ведь я пришёл на целый час раньше) стоял и озирался, выискивая его исполинский силуэт в толпе. Но он так и не объявился. Своих часов у меня не было, так что я ориентировался по часам на большом красивом доме, похожем на храм, который европейцы здесь выстроили, опять же, на свой вкус и для себя. В Кавасаки вообще было много всей этой европейщины, от которой меня тошнило. – Неми-нии-сан? – раздался у меня за спиной голос, от которого я чуть не подпрыгнул на месте. Я развернулся и увидел брата. Моего младшенького, единственного выжившего брата. Чёрт меня подери, я не понял, как это произошло, но я бросился на него так быстро и с такой силой, что повалил на землю. Я рыдал, как девчонка, и целовал его щёки, словно он давно умер, но внезапно восстал из мёртвых. – Увааа, Генья, уааа! – лилось из моего рта, пока прохожие пялились на нас, как на сумасшедших. Но мне было всё равно. Ведь я снова встретил того, кого, как мне казалось, навсегда потерял в ту роковую ночь. Что ж, теперь забудьте всё, что я сказал. Я не сделал этого. Разве что в своих мыслях. Ведь я идиот. Я просто стоял, как истукан, вперившись взглядом в его растерянное лицо, всегда выглядевшее будто бы виноватым. – Ты чего пришёл? – зачем-то начал ему грубить я, как обычно. И за что? За то, что он любил меня? – Я… – он опять замешкался. Бесит. – Химеджима-сама сказал, что есть другой истребитель с фамилией Шинадзугава… Химеджима… Ясно всё с тобой. Ещё одна хитрая скотина на моём пути. Мне-то ничего не изволил сказать о своих планах. А я стою, жду его, как дурак, и думаю, чем же таким мог заинтересовать столпа. Тьфу! – И что? – я начал разглядывать брата, отмечая, что он, зараза эдакая, тоже был в одежде, похожей на форму истребителей. Ну и дурак… – Я так рад, что это ты, аники! В этот миг я отметил, что Генья буквально светится от счастья. Да и я тоже был счастлив. Но вместе с тем меня изнутри начала пожирать адская злость. – Ты себя истребителем возомнил? Тебе сейчас сколько, лет девять? Я безбожно начал строить из себя придурка. Я прекрасно знал, что ему десять лет, два месяца и двадцать пять дней. Я считал эти дни. И в тайне ото всех день рождения Геньи я отметил с Масачикой, хоть и не сказал Кумено о настоящей причине своего маленького праздника. Всю ту ночь после чаепития с охаги и моти я молился всем богам, чтобы ты был жив и счастлив. И что теперь? Встретив тебя, я зачем-то хамлю. – Вообще-то, уже десять… – ответил мне брат, слегка неровно нахмурив бледные короткие бровки. Он всегда так делал, когда обижался. – Я просто… хотел… увидеть тебя снова… – Увидел? А теперь уходи, – огрызнулся я, в душе мечтая, чтобы он одумался и прекратил пытаться вновь приклеиться ко мне и вернуть… Что вернуть? Былые дни? Я нервно сглотнул и почувствовал, как мои губы задрожали, как у ребёнка, чёрт возьми. Надо сказать, в этот момент я заметил вдали позади Геньи исполинскую фигуру человека. Меня мгновенно обуял первородный ужас и какая-то ядовитая надежда сумасшедшего. Они вырвались из подсознания двумя яркими и бешеными птицами, заставившими меня распахнуть глаза и вглядеться в этот силуэт. Мне показалось, что я увидел отца. Но нет. Это был не он. По всей видимости, это был Химеджима. Титанических размеров человек, даже крупнее и шире отца. Да и выше тоже. На нём была такая же форма истребителей, как на нас с братом, крупные красные бусы-чётки и болотного цвета хаори с кандзи на белой кромке. К сожалению, к тому моменту я ещё недостаточно освоил письмо и не понял, что там написано, да и издалека было тяжко различить, но символы явно отсылали на что-то из буддистских текстов. Странный он, этот столп камня… – Почему ты меня гонишь? – вырвал меня из размышлений жалобный голос Геньи. – Потому что ты не должен был идти к истребителям. – Но как же? Я ведь… Он хотел что-то сказать, но замялся и умолк, опустив взгляд и уставившись в брусчатку. – Ты ведь…? – спросил я у него, ожидая продолжения фразы. Но его не последовало. Я не ожидал его следующего жеста, но брат какого-то чёрта рванул ко мне и крепко обнял. Как в старые-добрые времена. Словно ничего не произошло. Почему? Я же убийца, Генья. Я убил нашу маму. Ты же ненавидишь меня. Ты же сам мне так сказал. Какого хрена ты обнимаешь? Лицемер. – Отвали от меня! Я с силой оттолкнул моего аники, рефлекторно сощурившись от подступивших слёз. А проморгавшись, я увидел фигуру Химеджимы, что уже подошёл ближе к нам, и немного сжался от его габаритов. Однако, хоть внешне он и был устрашающим, его лицо выражало странную смесь чувств. Он будто одновременно горевал, умилялся и радовался. И ещё скорбел. Словно бы вместе с нами. Видимо, Генья всё рассказал ему. А может, и нет. Чёрт его знает. Но этот огромный слепой (как выяснилось) мужик сейчас как будто ощущал всё то, что ощущаем мы. Я удивился тому, что встретил человека, способного так же, как и я, распознавать все эмоции по одному лишь лицу. Или по чему там Гёмей распознавал?! Он же слепой… По запаху, что ли? На слух? В любом случае, это крайне удивило меня. Я-то это умел практически с самого детства и так, а с годами в нашем доме лишь отточил это мастерство, ведь нужно было суметь уследить за всеми младшими и понять, кому плохо, кому хорошо, кто о чём думает, кто за что тревожится. А ещё и заметить, что матушка устала больше обычного и не сможет за мелкими поухаживать, ведь ей нужен отдых. Ну и, разумеется, рассмотреть все оттенки эмоций отца. И что за собой эти эмоции скрывали. Однажды летом, в сильную жару, когда мне было столько же, сколько сейчас Генье, мы с отцом довольно внезапно вдвоём отправились на рынок за продуктами. Обычно я ходил сам с тележкой, но в тот день она была сломана, и малыши вместе с Геньей отправились её чинить, так что отцу «пришлось» пойти со мной, иначе бы я сам всё не дотащил. На самом рынке он весьма быстро смекнул, что я гораздо лучше него разбираюсь в годных овощах и уже знаю некоторых торговцев, так что особо не вмешивался и молчал, лишь иногда недовольно что-то бурча под нос. От этого я успел расслабиться. Пару раз я успел отпустить какие-то странные комментарии в адрес поднявшихся цен (ведь считать я научился гораздо раньше, чем читать сложные тексты), а в ответ от отца слышал довольно грубые слова, выражавшие согласие со сказанным мной. В какой-то момент мы с ним разговорились. Это было странно и довольно искренне. Я удивился тому, что мой отец решил вдруг со мной пообщаться, словно я был равным ему. Как его противные приятели-мужланы, с которыми он обычно по-братски пропивал все заработанные и выигранные в карты деньги. Слово за слово – и вот, он уже рассказывает мне о своей юности и о временах, когда познакомился с мамой. О её росте в этот момент он отзывался с неким снисхождением, юмором и умилением. Я был ростом почти с неё, так что мне его слова не показались забавными, я искусственно усмехнулся, давая ему понять, что мне будто бы зашли его шутки, и умолк, не найдя, что ещё ответить и как отреагировать. Почти сразу же после этого мы ушли с рынка прочь. Путь до дома был весьма недолгим, но, оказавшись в стороне от людей, мы почему-то так и не нашли новых тем для общения. Я старался их отыскать, но прежние моменты улетучились, и я слышал, что отец как-то странно вздыхает, но вовсе не от тяжести в руках, а от чего-то ещё. Я боялся останавливаться и смотреть на него, чтобы понять, в чём дело, ведь если бы я рискнул задержать его, мог бы снискать его злость и в лучшем случае получить оплеуху. С другой стороны, что-то ведь случилось, раз он так резко замолчал. Поймал эту мысль я уже на пороге нашего дома. У меня была небольшая сумка со специями и кое-какие новые инструменты взамен старых, пришедших в негодность, а отец был нагружен всякой всячиной, как ишак, так что, отворив дверь, я сразу же впустил его вперёд, чтобы он мог спустить со своих плеч тяжёлый груз на пол. В момент, когда он проходил мимо меня, я успел заглянуть в его лицо. Увиденное выражение вызвало у меня такой ступор, что я испуганно выдохнул и замер. Его высокие и тёмные глаза в обрамлении чёрных ресниц были чуть сощурены, как у голодного, но очень довольного хищника, получившего наконец на блюдечке свой долгожданный лакомый кусок, а в зрачках сверкал очень недобрый огонёк. От этого сжатия век скулы тоже слегка поднапряглись, и на рубцовой коже шрама на щеке появились характерные складочки. Его рот был слегка изогнут в странной ядовитой ухмылке и приоткрыт, выпуская тяжёлое и горячее дыхание из лёгких, которое, пока он проходил мимо, коснулось меня, и мне показалось, что в июльскую жару в нашем доме вдруг стало прохладно, а он меня обжёг, как открытый огонь, над которым я неосторожно вытянул руку. Пройдя в дом и поставив сумки на пол парой быстрых движений, он повернулся ко мне и медленно подошёл, угрожающе возвышаясь. Мне показалось, что он опять начнёт меня бить. Нет, мне уже давно не было страшно в такие моменты. Я привык к его жестокости и к побоям, хоть и каждый раз по инерции сжимался перед ударами, группируясь и жмурясь на всякий случай. Но сейчас меня обуял настоящий страх, сковавший все мышцы и заставивший нервно сглотнуть и перестать моргать. – Ты боишься меня, Неми? – спросил отец, накрыв своей ладонью обе мои руки, в которых я держал ключи, и забирая их. Он подошёл к входной двери и запер её так, как мы запирались лишь на ночь. Это заставило меня ещё больше сжаться. Но за язык меня сам дьявол потянул: – А надо? Понятия не имею, зачем я это сказал. Лицо моего отца приобрело оттенки его обычного гнева, но куда больше его окрасило какое-то чудовищное… желание? Спустя мгновение мои лопатки и затылок больно стукнулись об стену, а шея оказалась сжата так сильно, что я не мог вдохнуть. Или так мне показалось. На самом деле, в этот момент он даже и не намеревался душить меня. Это была просто хватка. Он и бить меня не стал. Хотя в другие моменты именно этого и следовало бы ждать. – Не сегодня… – выдохнул пламенем мне в глаза отец, мгновенно превратившийся для меня в самое страшное чудовище из ночных кошмаров, как только его горячий и мокрый язык проехался по моему лицу от шеи до виска. Что происходило дальше, я плохо запомнил. В памяти застряли лишь обрывки и фрагменты. Один – где я лежу на полу на спине под его огромным телом со сведёнными над головой руками, боюсь вдохнуть, смотрю в сторону окна, где уже вечереет, и очень надеюсь, что малыши таки не успеют прийти и застать нас в таком жутком и стыдном положении. А второй – где я уже вдавлен всей исполинской мощью отца грудью и лицом в татами, и грубый тканевый материал, из которого они изготовлены, уже натёр мне кожу на щеке, а я одними высохшими губами и без голоса продолжаю шептать, как мантру, одну и ту же дурацкую фразу, до которой никому в нашем пустом доме не было никакого дела, тщетно умоляя демона не сжигать меня изнутри: «Папа, нет…» Моё считывание эмоций с лиц людей не помогло в тот день. Да и впредь от него никакой пользы толком не было, как мне казалось. Какой прок с того, что ты видишь желания отца, словно они написаны чернилами у него на лбу, если через пару секунд он всё равно берёт тебя силой, и ты ничего не можешь с этим сделать? Подготовиться к этому всё равно невозможно, как ни пытайся. И что мне давало это знание? Впрочем, я лукавлю, польза всё же была. Я мог вовремя обуздать его гнев и уберечь младших от побоев. А порой даже и матушку. Хотя ей доставалось куда чаще, чем нам. Словно на ней отец вымещал свою глубочайшую душевную неполноценность и сожаление за ошибки. Будто никогда и не собирался на ней жениться, а женился то ли потому, что так принято, то ли и вовсе по ошибке. Что же до этого распознавания его чувств… Годам к тринадцати, незадолго до его смерти, я уже так наловчился с ним общаться невербально, что он практически перестал быть со мной таким жестоким, как в самом начале. Стал реже бить, реже делал больно во время соития, даже пытался говорить, что любит. Похоже, дудочник для змеи из меня вышел неплохой. Хорошим отцом, правда, он всё равно от этого так и не стал. Да и я счастья и покоя не обрёл. Как и вся наша семья. Но хотя бы мы стали меньше тратиться на лекарства и пластыри. И на том спасибо. – Санеми-кун, тебе стоит почаще видеться с братом, – с прямо-таки отеческой заботой молвил Химеджима, вырывая меня из размышлений о прошлом. – Вам обоим нелегко пришлось. Наму абида буцу. Мне показалось, что от его напускной набожности я скривился в этот момент. Всё хуже я мог контролировать собственные эмоции после того, что случилось с родителями. Я совершенно не мог представить, что возможно пережить всё то, что пережили мы с Геньей. Но как ведь по-разному бывает… – Генья живёт с вами? – спросил я исполина таким тоном, будто он был мне обязан. От этого мне стало стыдно, но лишь пост-фактум. Контролировать собственную речь я сейчас хотел меньше всего на свете. Химеджима утвердительно кивнул мне и словно повёл ухом. Ясно. Всё-таки происходящее он определяет в основном на слух. Возможно, ещё по каким-то тактильным ощущениям. Вибрациям там всяким… – Твой наставник – очень хороший человек, Санеми-кун, – вновь прогромыхал басом столп камня, будто бы покосившись на Генью, который сидел на лавке рядом с ним, как его родной сын, но был сильно зажат и погружён в адские тревоги. – Я обязан сделать из твоего брата хорошего мечника, достойного тебя. – Достойного меня? – я вдруг услышал истеричную нотку в своём голосе. Она, словно искра, подпалила моё сознание, заставив сорваться на крик. – Вы в своём уме вообще?! Он же ребёнок! Ему не место в истребителях! – Бедный мальчик… Мне так знакомы твои чувства… И мне так горько от них… – этот здоровый мужик словно и вовсе меня не услышал, а говорил сам с собой. – Чёрт возьми, Химеджима-сан, вы серьёзно?! – кажется, я уже вопил. – Ему десять! Какой мечник?! Он же помрёт так! Не вздумайте его на отбор отправлять! Я вам не разрешаю! Мне сейчас показалось, что я, на правах старшего, могу как-то повлиять на судьбу своего младшего брата, ведь моё слово что-то должно было значить. Но, видимо, не для них с Химеджимой. – Аники… – подал жалобный голос виновник этого скандала. – Хуяники, Генья! – не выдержал я, матернувшись прямо при столпе и оскалившись от гнева и подступивших слёз. – Чёрта с два ты станешь истребителем! Я схватил свои вещи, вскочил со скамейки и побежал прочь, куда глаза глядят. Я чувствовал, что больше не могу здесь находиться. Меня не услышат. Меня не поймут. Иначе бы уже и так поняли давно то же, что было кристально очевидным для меня, и не было бы возможным становление Геньи истребителем под крылом Химеджимы. Мой слух и моё сердце догнали опечаленные истошные выкрики моего имени голосом брата и грустный звучный вздох Гёмея. Будь он проклят… Я никогда не прощу его за то, что он позволил Генье обучаться ремеслу истребителей. За то, что позволил ему встать на этот путь смертников. За то, что позволил ему опрометчиво рисковать своей жизнью, когда брату нужны были кров, тепло и забота. Блядь, ну… Ладно я! Я был готов умереть с того самого момента, как отец впервые взял меня. И каждый новый день моей жизни всё больше и больше был похож на мытарства по всем кругам ада. А когда его убили, и спустя всего несколько месяцев матушка обратилась в демона и убила всех младших, я почти был готов покончить с жизнью. Но я был живучим и понимал, что моё тело для чего-то всё-таки нужно. Я всегда думал, что именно для того, чтобы защищать братьев и сестёр. Сначала от отца, а потом и от мамы. А после них – от всех остальных напастей. И вот сейчас, став истребителем, я выполнял свой священный долг по защите Геньи и всех, кого ещё мог бы защитить, от страшнейшей опасности – от демонов. И в этом заключалась единственная задача для моего бренного тела. Ведь душа моя давным-давно была истерзана, искалечена, выпотрошена и мертва. Но ты-то какого чёрта за мной попёрся в истребители, Генья?! Ты же здесь реально сдохнешь! И все мои старания, все мои стремления спасти тебя будут напрасными? Нет, мне плевать на себя, на мои старания и их возможную тщетность. Хер бы со мной, моим мнением и тем, что меня тревожит. Ты просто должен жить! Как ты не понимаешь этого? Ты идиот, что ли?! Я отдам всё, чтобы ты только жил! Ты не имеешь права умереть, Генья. Ты – последний Шинадзугава, последний в нашем роду. Ты обязан выжить! И стать счастливым за всех нас, за младших, за матушку и за нашего отца. И даже за меня. Не были мы счастливы и не будем живы – а ты должен! Неужели ты правда такой тупой, что не понимаешь этого?! Как же ты бесишь!