In The Room Where You Sleep

      Вайолет запоминает, как бешено светятся заплаканные глаза Констанс, когда та хватает ее за плечи, чуть ли не поваливая на землю. Тейт отталкивает ее, и женщина валится назад, тихо всхлипывая, как будто обжигаясь о его касание, и оседая на пол. Она была все в той же одежде, в которой Вайолет видела Констанс в последний раз, и ее солнечные очки с тонкими душками сейчас лежали рядом с входной дверью, треснув на одно стекло. Вайолет хочется, чтобы крики прекратились, и она как окаменевшая оборачивается к Тейту, который тяжелым взглядом прожигает мать.       — Эдли нет в комнате, Тейт! Она сейчас одна! Вы, мать вашу, бросили ее!       — Успокойся ты, — раздраженно кидает он, подходя к женщине ближе и за локоть поднимая с земли. Тейту как будто гадко ее касаться. — Это я предложил оставить Эдли одну. И я поеду и найду ее. А ты перестанешь кричать перед всей улицей.       — Не говори мне, как себя вести, выродок, — цедит она, дрожащими руками одергивая юбку платья. — Иди и найди ее, иначе я засужу эту мелкую потаскуху вместе с ее мамашей, — Констанс бросает дикий взгляд на Вайолет и отворачивается, медленно ковыляя в сторону соседней двери. — Утром я пойду в полицию.       Они остаются вдвоем, и только сейчас Вайолет начинает казаться, что она наконец ощущает реальность такой, какой она была раньше. Крики Констанс на удивление отрезвили ее, и происшествие с шкафом уже не вызывало такого удушающего страха, как было поначалу. За любой случайностью на самом деле стоят человеческие руки — из плоти и крови, и осознание того дает призрачное успокоение.       — Я поеду с тобой, — негромко говорит она. — Я оставила Эдли одну.       — Не говори ерунды, Вайолет. Эдли все равно бы ушла, если бы захотела. Ты бы не просидела с ней всю ночь.       — Я все равно не хочу оставаться здесь одна, — она приподнимает брови, как бы напоминая про рухнувший непонятно от чего шкаф. — Поехали.       Тейт без слов, не нехотя кивает ей и выходит. Вайолет накидывает на себя кофту и идет следом. На улице уже холодно. На газоне скопилось немного сухих листьев, и ее шаги тихо шуршат, пока она выходит к выезду на дорогу. Тейт сидит за рулем темно-серого Шевроле и нервно сжимает руль машины.       — Ты знаешь, куда она могла уйти?       — Здесь останавливается только один поздний автобус. Эдли часто ездит на нем с мамой, так что я догадываюсь, где она могла в итоге оказаться.       — Поделишься?       — Увидишь.       Они едут в молчании. Вайолет сонными глазами разглядывает знакомую улицу, по которой часто бегала в детстве, когда родители отводили ее к бабушке на выходные. Все помнится весьма смутно — все десять лет, как бабушки не стало, она почти не приезжала сюда. Иногда бывала у нее на кладбище, но пустующий дом стал серой зоной для посещений. Ей не хотелось лишний раз натыкаться на воспоминания, светлые и приятные, хотя и не имеющие ничего общего с новой действительностью.       Смутно, по цвету стен и форме окон стоящих неподалеку домов, она вспоминала людей, которые в них раньше жили, и как бабушка махала им рукой при встрече, по долгу болтала через забор о чем-то неважном и морщила нос, покрытый паутинками морщин, когда была чем-то недовольна. Все всегда говорили Вайолет о том, как она похожа на нее, и раньше это ее немного смущало, а сейчас удивляло — почему так вышло, что она походила на бабушку, а сходство с матерью и отцом было практически незаметным.       Постепенно дома с темными окнами начали сменяться более оживленными районами, где еще были слышны разговоры и играла музыка. Тейт немного сбавил скорость и начал вглядываться во дворы открытых баров и круглосуточных магазинов с горящими вывесками. Вайолет нервно прикусила губу, словно предчувствуя что-то неладное — ей было неуютно находиться среди пьяных байкеров, сбивающихся в стаи на своих полуразвалившихся байках, и укуренных придурков в узких джинсах.       — Эдли бывала здесь раньше? — спросила Вайолет, осматриваясь по сторонам.       — Мамин бывший дружок часто здесь ошивался. Она иногда таскала Эдли с собой, — Тейт тяжело вздыхает, наконец останавливая машину. — Давай выйдем.       Вайолет становится мерзко от липкого и покрытого высохшими пятнами асфальта. В воздухе пахнет еще летней духотой, сигаретами и мусором из перевернутых баков. Тейт хлопает дверью машины и кивает ей в сторону ближайшего поворота за угол. Они заходят в немного темный и пустой переулок — в конце виднеется свет из какого-то бара и слышится громкий, грубый смех.       Тейт идет первым, и его силуэт становится совсем темным из-за огней впереди. Он пугает Вайолет. Вдруг она вспоминает, что совсем его не знает, что все, связанное с ним — этот дом, его семья, Эдли, воспоминания о бабушке — становится гнилым изнутри, испорченным. Он всегда оказывается рядом и спасает ее, как будто выжидает подходящую минуту, чтобы протянуть руку, за которую она без сомнений ухватится. Вайолет интересно наблюдать за ним, перебрасываться колкими фразами, потому что все как будто превращается в водоворот мыслей и смешков, когда они разговаривают, но каждый раз одновременно с этим ей начинает казаться, что он контролирует все, что творится вокруг. Все же, кто может лучше всех обходить ловушки — тот, кто их расставляет?       Он оборачивается к ней, и в его глазах и выражении лица, выступающим из темноты, она видит что-то непонятное. Какую-то слепую уверенность, которая заставляет ее замереть на месте.       — Все в порядке? — его голос эхом отскакивает от стен.       — Да.       — Не бойся, Вайолет. Я не дам тебе навредить.       Ей не хочется разговаривать. Тейт идет рядом, иногда поглядывая на нее сверху вниз, но она не оборачивается. Скорее бы отыскать Эдли — если она здесь — и вернуться домой. Запереться изнутри и хотя бы немного успокоиться.       Они подходят к бару в конце переулка. Рядом со входом, на креслах из набора садовой мебели обжимается какая-то парочка, и Вайолет пристыженно старается отвести взгляд в сторону от их неопрятного поцелуя. Тейт ограничивается коротким «пойдем», толкая дверь и заходя внутрь под звон стаканов в баре.       Внутри горит приглушенный свет, и по посетителям за столиками Вайолет понимает, что сюда в основном ходят любители старого Голливуда — все вокруг отделано темным деревом, на стенах висят фотографии Лос-Анджелеса 50-х, в углу стоит потрепанный джук-бокс, с усилием, но еще работающий и крутящий одну из пластинок с полки над ним.       — Привет, Тейт и..? — обращается к ним мужчина за баром. Вайолет оборачивается и пробегается по нему глазами — небрежно зачесанные назад седые кудрявые волосы, отглаженная белая рубашка с мокрым пятном на левом рукаве и черная жилетка, застегнутая на одну пуговицу.       — Вайолет.       — Красивое имя, — он любезно улыбается, на мгновение отворачиваясь к шкафу с выпивкой и тут же возвращаясь обратно.       — Привет, Френк, — Тейт подходит ближе, облокачиваясь на барную стойку.       — Твоя мать сегодня не заходила, ничем не могу помочь.       — Я ищу Эдли.       — Эдли? — он удивленно вскидывает брови, отставляя бутылку с виски в сторону. — Что-то случилось?       — Она ушла из дома. Уже поздно, надо ее найти.       — Проверь у черного хода. При мне она еще ни разу не заходила сюда вместе с матерью. Обычно я нахожу ее у подсобки и отвожу в зал к Констанс, — он задумчиво поджимает губы. — Но я не выходил из-за стойки уже часа три, не могу сказать. Сегодня на поставках стажер.       Вайолет переглядывается с Тейтом. Он переводит глаза на темный угол в конце зала и отлипает от барной стойки. Френк кивает на его задумчивое «спасибо» и возвращается к работе, краем глаза следя за ними.       У подсобки темно и тихо, кто-то стоит у черного входа и тихо болтает по телефону. Тейт дергает за ручку двери и она открывается. Он заходит внутрь, но Вайолет ничего не видит. Она идет следом и, переступая порог комнаты, рукой пытается нащупать выключатель света. Тейт подходит к углу кладовой, и, когда выключатель щелкает под ее пальцем, комната озаряется светом — Вайолет видит Эдли.       Ее блузка разорвана, а правая туфля валяется у головы. Тейт замирает на мгновение, а потом падает на колени рядом, хватаясь за ее плечи и опуская лицо ближе. Эдли сонно приоткрывает глаза, когда он ее касается, и пьяно улыбается, как будто все еще во сне.       — Тейт? Это ты?.. — ее голос звучит тягуче и плавно, она посмеивается, когда глядит на него.       — Кто с тобой это сделал?       — Те-ейт, все хорошо, — она касается его щеки ладонью и широко улыбается. — Я красавица? Правда?       Эдли громко смеется. Вайолет кажется, что ее сердце куда-то проваливается. По спутанным волосам, по смазанной на губах алой помаде, которая так похожа на ту, что она украла для нее из маминой комнаты, по порванным колготкам и пьяному, глубокому смеху, который походит на отчаянные попытки глотнуть побольше воздуха, она начинает видеть в Эдли то потаенное, что ее мать пыталась скрыть за блузками и платьями с белыми отглаженными воротничками.       — Нам надо увести ее отсюда, Тейт, — Вайолет начинает казаться, что ее сейчас стошнит, но она подходит ближе, и рассеянный взгляд Эдли цепляется за нее.       — Ты, черт возьми, можешь просто сказать, кто это был? — Тейт сильнее сжимает ее плечи, и Эдли устало запрокидывает голову.       — Я хочу домой, Тейт, поехали домой. Я обещала Вайолет не выходить из комнаты.       Она вешается на его плечи, и ему ничего не остается кроме того, чтобы обнять ее. Он опускает голову, прячась в ее длинных густых волосах, и всхлипывает. Вайолет растерянно подходит ближе и присаживается рядом, гладя Эдли по спине. Она помогает ей подняться и застегнуть блузку, поправляет юбку, чтобы прикрыть порванные колготки. Тейт выходит в бар, чтобы поговорить с Френком. Сидя среди картонных коробок со стеклянными бутылками на полу и обнимая Эдли за плечи, Вайолет постоянно озирается по сторонам, словно боясь, что этот урод выползет из стены или дальнего угла. Наверное, Эдли даже не понимает, что произошло.       — Тебе больно, Эдли? — спрашивает она, гладя ее по полечу.       — Нет. Да. Я не... не понимаю.       — Завтра мама отведет тебя в больницу.       Аделаида морщится, как будто выпила с ложки горький сироп от кашля.       — Не люблю больницы.       Они едут домой в молчании. Эдли спит на заднем сидении, тихо посапывая, а Тейт крепко, до белых костяшек сжимает руль, разгоняясь до пугающей скорости. Хармон вжимается в кресло сидения и, высунув руку из окна, пальцами играет с ветром. Часы показывают три ночи, и ее веки почти полностью смыкаются, когда они подъезжают к дому.       Тейт несет Эдли до двери. Вайолет замечает, как в одной из спален их половины дома наверху горит свет. Констанс выбегает на улицу, перенимая дочь в свои слабые руки. Эдли сползает, ее юбка небрежно задирается, и Констанс замечает порванную одежду, отчего из ее груди вырывается сдавленный и хриплый вздох. Она не говорит ни слова, только озлобленно сверкает глазами и скрывается за дверью.       — Не вини себя в том, что произошло, — говорит Тейт, когда Вайолет подходит к своей двери. — Эдли наивная. Я должен был ее защитить.       — Я просто хочу спать, Тейт.       Вайолет хватается за ручку двери, и он грустно улыбается ей, поднимая руку вверх в знак прощания. Ее все не покидает ощущение того, что он переполнен болью и ненавистью, граничащими с чем-то безумным, и она находит этому подтверждение в его глазах — темных, глубоких, беспощадных, жаждущих чужого страдания.

***

      Вайолет встает ногами в горячую воду. Они как будто загораются в первые секунды, но потом кожа привыкает, и она медленно садится на белое дно ванны, руками хватаясь за холодный бортик. Жгучее, обжигающее чувство расползается по всему телу, но уже спустя мгновение наступает расслабление — она откидывается назад, ее волосы скользят по плечам и, касаясь воды, как будто оживают, становясь похожими на мерно плавающие у поверхности водоросли.       Холодное, одинокое утро. Вивьен вернулась домой около девяти часов. Она выглядела посвежевшей — с пылающими то ли от холода, то ли от выпитого вместе с тетей Джил накануне вечером вина щеками. Она заглянула к Вайолет, поцеловала ее в висок. От нее пахло привычными сладкими духами и блеском для губ, а еще холодом с улицы, перемешавшимся с ароматизатором из их машины. Потом Вивьен ушла греметь посудой на кухне, а Вайолет осталась у себя. В комнате было тихо, темно и прохладно. Это утро было похоже на все те дни, после которых просыпаешься с тяжелой головой, кое-как вылазишь из постели и долго держишь руки под струей горячей воды в ванной.       Вайолет очень хочется согреться, и горячая вода, завернувшая ее во внутрь себя, на миг успокаивает. Яркий свет от лампочки в потолке слепит глаза, а Хармон вытягивает ноги вперед, рассматривает их. Покрасневшие от жара колени, лодыжки с мелкими синяками, которые появились неясно когда и от чего. Иногда эмоции накрывали Вайолет с головой, и она казалась самой себе хрупкой, невесомой, сломленной. В такие моменты хочется сжаться в комок, притянув колени к подбородку, и просто тихо дышать, прерываясь на плач.       Слезы льются по щекам, подбородку, стекают вниз по ключицам, а потом добегают до воды и растворяются в ней. Вайолет физически чувствует, какими тяжелыми становятся веки и как опухают и краснеют ее глаза. Ей страшно. Страшно за Эдли, наверное, до сих пор лежащую в своей постели в том самом ночном платье, которое Вайолет на нее надела и ушла, бросила ее одну. Если бы она осталась, это утро не было бы таким пустым, тяжелым и громоздким. Чувство вины съедало Вайолет изнутри, и меньше всего ей хотелось говорить об этом со своей матерью. Хотелось проглотить все мысли об этом, засунуть их в дальний ящик и никогда не открывать. Хотелось обнять Эдли и пролежать с ней на кровати весь день. Но она не могла себе этого позволить — Вайолет было стыдно, и страшно, и мерзко.       Она тянется к полке у раковины. Приоткрывает нижний ящик, наощупь находит мелкий коробок с лезвиями, ставит его на бортик ванны. Вайолет изучает его несколько секунд, прежде чем открыть и достать то, что ей нужно.       Она привыкла резать себя. Так уходят гнев, грусть и уныние. Когда лезвие касается руки, в голове не остается ничего. Серая пустота и мысли лишь о том, когда остановиться. Слезы перестают капать, вода окрашивается красными каплями, одна за другой стекающими по руке до локтя. Потом она поднимается, смывает с себя грязную воду и выходит.       Вивьен радостно машет с кухни, стоит ей показаться на лестнице. Она начинает о чем-то рассказывать, но Вайолет не слушает. Все как будто исчезает. Единственное, к чем возвращаются мысли — это саднящие раны на запястьях, которые она предусмотрительно забинтовала и спрятала под длинными рукавами. Погода располагала.       — …и с завтрашнего дня ты сможешь пойти в школу, — заканчивает Вивьен, и только теперь Вайолет улавливает в ее голосе те самые знакомые интонации, просыпающиеся в моменты, когда ее мать хочет проявить строгость воспитания.       — О чем ты? — переспрашивает Вайолет, пытаясь уловить нить разговора.       — Школа, Вай, я про нее. Ты пропустила уже неделю с этим переездом. Я отнесла документы сегодня с утра, — она отвлекается на мытье овощей, резко включая воду из крана. Вайолет морщится. — Ты меня вообще слушаешь?       — Слушаю-слушаю. Просто я думала…       — Ничего не знаю, Вайолет. Это твой последний год. Хочешь завалиться перед самым выпуском?       — Ты же знаешь, что этого не будет.       Вивьен тяжело вздыхает и выключает воду.       — Знаю, солнышко. Просто хочу держать под контролем хоть что-то.       Ей больше не хочется тут находится. Вайолет говорит, что вернется к завтраку позже, и поднимается наверх. Со второго этажа еще слышно, как Вивьен смотрит какое-то телешоу по ноутбуку, и эти звуки хоть немного, но успокаивают.       Она бредет к двери в комнату, когда ее глаза находят окно в конце коридора. В голове сразу всплывают воспоминания о вчерашнем дне, Тейте, показывающем ей свои находки с чердака, а потом — и об ужасном грохоте, который ее так напугал. Вайолет оглядывается назад, чтобы убедиться, что мать занята своими делами, а потом тихо двигается к дальней комнате. Она все еще не понимает, как относиться к событиям прошлого вечера, но кто-то явно постарался, чтобы сбить этот громоздкий шкаф на пол, а потом скрыться. Ей мало верилось в то, что это могло быть случайностью.       В комнате пыльно и немного душно. Вайолет закрывает дверь и открывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Идет дождь, и через открытую створку в комнату врывается холодный, влажный ветер. Она возвращается к шкафу.       Книги, выпавшие из него, были старыми — такие обычно хранятся в библиотеках, и на их форзацах можно найти списки тех, кто их когда-то брал. Вайолет нравились такие старые издания. Можно было ощутить себя причастной к чем-то большему.       Было много классических романов. Еще нашлось несколько книг с рецептами, пара изданий по мануальной терапии, а также множество, множество сборников сочинений. Вайолет присела на кровать, чтобы рассмотреть все детальней.       У бабушки всегда был вкус. В книгах, в одежде, в жизни в целом. Она любила классические фасоны в одежде и в свои восемьдесят три красилась перед каждым выходом в город. Вайолет отчетливо помнила, как она завивала свои седые волосы, курила, когда думала, что внучка слишком занята беготней во дворе, читала книги, сидя за кухонным столом и сложив ногу на ногу с пепельницей под рукой. Но роднее всего бабушка была утром — с волосами, собранными в непонятный хвост, в мятой пижаме и кардигане лимонного цвета, который она надевала исключительно к завтраку. Вайолет сильно скучала.       Ей нужно было разобраться с бардаком в комнате, и совсем не хотелось втягивать в это маму. Вайолет точно знала, что бабушка и все, что с ней связано, до сих пор больно отзывалось для Вивьен, и пока оставалось лишь надеяться на то, что она не решится наведаться в эту комнату до того, как все будет убрано. Однако, среди первоочередных задач был разговор с отцом. Вайолет было жутко от одной только мысли, что кто-то смог пробраться сюда, и среди подозреваемых прежде всего стоял изуродованный приятель Бена. Нужно было найти ключ от комнаты и запереть ее, пока все не решится.       Пока она решила разложить все выпавшее по стопкам и освободить пол. Хармон составляла книги на кровати и на стоящих рядом тумбочках, аккуратно разглаживая смявшиеся страницы, иногда находя книги с бабушкиными отметками и подчеркиваниями. Было приятно их касаться, читать названия, разглядывать обложки. В детстве все это казалось незначительным и неинтересным, но теперь как будто давало ей шанс опять поговорить с бабушкой, вспомнить ее голос и выражение лица, когда Вайолет задавала много глупых вопросов. Познакомиться заново. Она знала ее только ребенком и, конечно, не понимала обид Вивьен, которые та хранила по отношению к своей матери столько лет, не понимала ее настоящего характера. Все, что Вайолет помнила, было детским воспоминанием о любви — теплой и принимающей. Большего ей разглядеть не удалось.       Когда она взяла в руки очередную потрепанную книжку в мягком переплете, из нее вдруг выпали исписанные ручкой листы. Почерк был плотным и сбивчивым, отчего Вайолет не смогла не обратить на них внимание. Подняв их с пола, она вскользь пробежалась по написанному глазами.

      «и был как-то странно перекошен глаз. Я видела его раньше, когда брат завозил его в дом в инвалидной коляске. Мать за ним не ухаживала, у него были длинные, спутанные волосы. И я разглядела синяки на руках. Его били, я слышала, как он кричал. Не помню, что именно. Он плохо разговаривал. Если бы ты знала, как мне было его жаль, Сьюзи. Если он тоже ушел и теперь кричит на чердаке, как мне помочь ему? Можешь ли ты ему помочь? Могу ли я тебя об этом просить? Мне легче, когда я знаю, что ты все-»

      Вайолет нахмурилась, обращаясь к записи снова. Мальчик, перекошен глаз, кричал. Сьюзи. Лист был исписан вплотную, и мысль писавшего прерывалась так же резко и запутанно, как начиналась. Она развернула саму книгу, и тогда поняла, к чему эти личные записи. В ее руках был дневник. Вайолет никогда не писала дневники сама. Ей было не по себе от мысли, что кто-то может вот так ворваться в ее личные рассуждения, просто перелистав страницы. Но, судя по тетради, которая теперь оказалась у нее в руках, бабушка явно относилась к этому иначе.       Пролистав дневник, Вайолет заметила, что почти все было исписано вплотную. Пока с этим было некогда разбираться, и Хармон быстро сунула разлетевшиеся листы обратно в дневник, надеясь, что позже сможет разобраться что к чему. Она сунула тетрадь в карман кардигана, с каким-то особым волнением оглядывая комнату еще раз. Все в голове перемешалось из-за новой находки, и ей хотелось поскорее закончить с уборкой и уйти к себе, потому что теперь находиться здесь стало еще неуютнее.       Нужно было позвонить отцу. Чтобы он убрал там, где наследил его сумасшедший дружок.