Вселенная любит дураков

«Скажи человеку, что на небе сидит дядя, который создал вселенную, и они поверят. Скажи, что краска еще не высохла, они подойдут и ткнут в нее пальцем, чтобы убедиться»

— Вам не кажется, что жанровость загоняет в какие-то рамки, когда заведомо надо следовать предписанным канонам? — Чимин переваливается через стол за ножом, бросив попытки нарезать хлеб на дольки с помощью ладони. Пак Чимин сам по себе такой… переваливающийся. Трое друзей Чонгука разбросаны за круглым столом на кухне, задрав ноги то друг на друга, то на соседние стулья. Не успев набить желудки, они разводят привычную демагогию. Попытки Мин Юнги ограничиваются желанием окончательно пробудиться: — Тем более, когда каноны сочиняются бездарными толстосумами из ассамблеи киношников. Чон Чонгук прячется за ноутбуком, поодаль от парней, и без единой мысли смотрит в монитор. Линия курсора на белом фоне уныло появляется и потухает. Ему совсем немного надо слиться с интерьером и создать видимость бурной мозговой деятельности. — Для этого и существуют элементы, — деловито доносит до не особо заинтересованных слушателей Чон Хосок, размазывая хлебом подтекший желток в тарелке, и с набитым ртом добавляет. — Драма с элементами комедии, комедия с элементами драмы. Порево с элементами любви, любовь с элементами поре… — Мы поняли, — Юнги вливает бренди в чашку с кофе, не смущенный тем, что солнце светит еще довольно ярко и, надо заметить, слепит ему глаза. Около двух часов дня. Чонгук уже успел пройти несколько стартовых кругов ада и потерять пару жизней, а у этих троих все еще завтрак в стиле королевы Елизаветы. — Как у Эдгара Райта, — продолжает Хосок. — Простая история в своем стиле и никакой трагедии… — Почему никакой? — Чимин задумчиво чешет мизинцем переносицу. — Одинокий представитель регрессивного общества избавляет мир от мудаков с друзьями геями. — У него только один друг гей. — Хорошо, с другом геем и его парнями, так лучше? — Чимин вынимает из тостера подгорелые ломтики хлеба и, обжигаясь, бросает их на стол. — Максимально всратое краткое содержание, но пойдет, — Юнги все никак не попрощается с дремой. — Как раз о всратом, — Хосок возбужденно выгибается, — вам никогда не казалось, что пакетик от чая похож на упаковку от презерватива? То, что Чонгука в пятьдесят лет настигнет панкреатит предупреждали врачи, то, что у него нет будущего — беззубая бабка, когда тот втихую курил в переулке за какаофуд. Но то, что его друзья окажутся полными идиотами… к такому его жизнь не готовила. — Представьте рекламу чая, — не унимается Хосок. — Он напрыгивает на нее сверху и держит в зубах вот такую херовину, а она вся возбуждается, аж по самое не хочу! — Не исключено, что есть такая реклама, — со знанием дела бурчит Юнги. — Есть такой раздел на порнхабе, — с непревзойденным знанием констатирует Чимин. — Да боже, дайте закончить. И вот он зубами вскрывает его, достает чайный пакетик, кладет себе в рот, наполняет своей слюной, а затем кладет ей в- — Хосок, сделай одолжение, завались, — уже опустевшая от бренди кружка подпрыгивает на столе. Юный порнографист впрочем ни капли не приуныл, принялся с задумчивым видом покрывать маслом хлебную дольку, словно художник наносил слой плотной краски на холст. Чимин же взялся демонстрировать свои творческие навыки, собирая из спагетти физиономию Тома Йорка из Радиохед: — Почему музыку Радиохед считают пидорской? — Потому что старый добрый дядя Том — пидорас, — Юнги, очевидно, хочет оказаться где-нибудь не здесь и когда-нибудь не сейчас. — Не гони, жертва слухов. Я просто не понимаю, они ведь не пропагандируют гомосексуальный образ жизни? — Пропаганда гомосексуального образа жизни, — Хосок держит чашку, оттопырив мизинец, и смакует каждое слово на языке, — звучит словно очередная волна нового лайфстайла. «Любовь: сказка наяву, миф или сексуальное влечение» — по-прежнему угрожающе нависало над пустым вордовским документом Чона. — Вот Бой Джордж точно гей и Элтон Джон тоже гей. — Что-то у нас сегодня все сводится к геям, — Хосок сдувается окончательно. — А кто сейчас не гей? — Чимин рассматривает свой шедевр на тарелке. — Я не гей, — бурчит Мин. От концентрации слова «гей» в воздухе у Чонгука мозг совершил незапланированный оборот вокруг своей оси. — Я тоже, — добавляет Хосок. — У меня есть Чарен. — Ты каждый раз используешь ее в качестве аргумента, будто она твой спасательный круг, — Чимин запускает вилку в глаз Тома Йорка. — Отношения это и подразумевают, — Хосок тоже норовит ткнуть в Чимина вилкой. — Может ты бы и понял, не будь предметом твоего воздыхания идеализированный образ двухмерной розововолосой аниме девчонки. Чимин лишь пожал плечами, а затем, будто что-то вспомнив, направил свой взгляд в сторону сгустка концентрированной имитации бурной мозговой деятельности. Юнги и Хосок проследили за направлением чужих глаз, и вот уже шесть фар, словно на допросе с пристрастием, слепили Чона с кухни. День определенно не задался с самого начала. Утром он сдавал кровь на ежегодное обследование. Медсестра долго и недоверчиво рассматривала, покрытую тонким слоем татуировок, зону действий. Так обычно смотрят на упавшее на раскаленный асфальт мороженое. Потом, вооружившись иглой, перетыкала его, как героинового наркомана, обрекая на вечную боль и страдания. Затем, едва вышедший из душа, в котором смывал ненавистный больничный запах, он в халате с цветочками безучастно наблюдал за тем, как из его квартиры выносят мебель и предметы гарнитура. Грузчики бранились и отлучались на перекур с целью повысить свою трудоспособность. Оказывается, Юнги и Хосок — в душе грузчики. Следующим кадром — Чон позволял матери ерошить его волосы со словами: «Чонгуки-и, вот поживешь со мной и Чонгыном и, того глядишь, в жизни все наладится, мы ж тебе не враги, в конце концов. Ну же, отдай ключи». К обеду заказ на перевод текста больной девочки из Гонолулу, у которой все в жизни явно хуже, чем у Чонгука, но себя-то по-прежнему жалко куда больше. А теперь, на тебе, время незапланированного камин-аута. — Чего уставились? — не хочет, честно, но выплевывает Чон. — А ты что? — спрашивает Чимин, водя указательным пальцем по столу. — Что? Он готов забрать свой Золотой Глобус за роль дурачка. — Ну я не гей, он не гей, — Чимин указывает на Юнги, — и даже Хосок, на удивление, не гей. — Круто. — Чонгук чувствует себя жертвой гнусных психологических экспериментов. — Ну, Гук, мы же всегда так делаем, — не унимается Чимин, — один скажет, остальные повторяют, ну. Так всегда чайки делают. — Мы вроде уже проходили тест на гейстов в девятом классе, — подопытный защищается. — Вообще-то, это ты его проходил, — Юнги наконец оживает. — Хосок тогда подавился жвачкой, ушел в туалет и лучше бы не вернулс… Ай, ладно. Чимин мыл доску, а я смотрел, как ты мажешь по ответам. — Закончил Юнги уже шепотом, разглаживая, покрасневшее от Хосокова удара, предплечье. — Разве это не тот тест, где для того, чтобы узнать свое гейское имя надо добавить к своему имени при рождении свою фамилию? Хосока снова затыкают. Лады, так и быть. Адреналиновый укол, разом двенадцать кубиков. Это ведь не смертельно? — Хорошо, давайте, — сдается Чонгук, выглядывая из-за монитора. — Я не гей, — раз. — И я не гей, — два. — Я тоже не гей, — три. Трое смотрят на одного, словно сытые шакалы смотрят на больную антилопу. — А я гей, — бесцветно произносит Чонгук и захлопывает крышку ноутбука. Повисла какая-то даже чрезмерно ощутимая тишина. Стулья робко скрипели, за окном моросил легкий дождь. — Получили, что хотели? — Вполне. — Чимин зажевывет пухлые губы. Чонгук тоже вполне начитанный парень и, перелистывая в своем сознании свод по психологии для чайников, вспоминает, что период обиды — это время, которое нужно мозгу, чтобы оценить неприятную ситуацию. «Не мни яйца, Гукич, не обижайся», — шепчет ему подсознание. — Я домой. И этим все, пожалуй, сказано.

***

Вечером, только переступив порог того самого дома, который с сегодняшнего утра вынужден звать своим, он тут же понимает, что тяжелый день не перестанет над ним измываться. На вешалке у двери висят два сшитых на заказ черных пальто, а под ними две пары лакированных туфель, которые, даже казалось, переливаются с буржуазным блеском. — Твои братья приехали, — пролепетала мать, заметив его в дверях, — я уверена, они по тебе очень скучали. Видишь, как все удачно складывается. Чонгук проходит в столовую, залитую светом одной единственной современной лампы, она огромным ареалом очерчивает границы видимого пространства вокруг обеденного стола. Во главе сидит мужчина с огрубевшей кожей и короткой шеей. Чонгук каждый раз надеется, что лампа просто неожиданно оборвется и задавит его дорогостоящим весом. По обе стороны от мужчины сидят его сыновья. Оба высокие, с аккуратно уложенными волосами. У одного — цвета изысканного чернослива, у второго — оттенок благородного миндаля. Чонгук прежде не знал, что черный и русый имеют столь пошлые наименования. Мать носится по кухне, то и дело добавляя к столу тарелки с салатами. Закончив, она вытерла тонкие кисти рук о фартук, повесила его за крючок, и стала подправлять свои бумажные аффирмации на холодильнике. Одна, с многоугольниками — для богатства; другая, с треугольниками — для здоровья; и третья, с кружками — для семейного блага. Третья, судя по всему, была наименее энергозаряженной. Женщина тяжело вздыхает, ласково разглаживая свой бред в материальной форме, и присоединяется к притворно чавкающим. Чонгук воськает остывшую лапшу на поверхности своей чаши. Раздраженный скрежетом, мужчина поднимает маленькие глаза на парня: — Почему не ешь, Чонгук-щи? Подобное обращение — его способ уважительно обозначить свое неуважение. — Потому что, насколько я помню, вы отобрали у меня квартиру, Господин Ким, — способ Чонгука уважительно обозначить свое отвращение. — Мы уже говорили на эту тему, не утомляй меня. — Гу, так будет лучше, — вмешивается мать. — Вот хорошо же, и крыша над головой есть, и с квартиры будут деньги капать. Учеба то недешевая, и так себя загнал совсем на двух подработках. Лучше бы лампу продали, ей богу. — Я не собираюсь бросать работу. — Тогда можешь попрощаться с высокими баллами, Чонгук. Это закономерность жизни. Научись прислушиваться к моим советам. Клишированное «Ты мне не отец» хочется выкрикнуть Чонгуку, брызжа слюной в пересмешку с кусочками конины, но фраза, так часто звучавшая за этим столом, уже утратила любой смысл. Все присутствующие лишь устало вздохнули бы да продолжили трапезу, будто Чонгук это всего-навсего сломавшийся вентилятор, который время от времени поскрипывает. Только, жаль, чинить никто не хочет. Все просто знают: прикоснись к нему, да полезь в провода — либо взорвется, либо вообще перестанет работать. — На кого ты учишься, еще раз? — спрашивает Сокджин, жадно затягивая лапшу, и, вероятно, пытается увести тему в куда более мирное русло. — Востоковед, — Чонгуку явно непросто дается это произнести. — Ммм… В Корё? — В Сеульской Академии искусств. — Не знал, что там есть такая специальность. Почему Восток? Сокджину двадцать шесть, трейдовый торгаш среднего достатка, ведет небедную холостяцкую жизнь. В прошлом месяце купил себе поддержанную хендай элантру: надо помогать отечественным монополистам. Хен — изысканный чернослив, который, судя по всему, забыл, что между его отцом и Чонгуком мирные воды не протекают. — Да ладно, хен, — еле заметно произносит Намджун, но в тишине, за которой они привыкли ужинать, слышно абсолютно всё. Даже то, как Сокджин на это неуверенно сглатывает. Намджуну двадцать четыре, в этом году окончил магистратуру в Беркли на бизнес маркетинг. Недавно обзавелся невестой, и по малому вступал в третий этап жизни человекообразного, которым его брат решил себя не обременять. О природе отношений между Чонгыном и его сводным братом знает почти всё. — Да чего? — Сокджин удивленно ведет бровью пока лапша трясется, еле удерживаемая его губами. Он не может помнить скандала, который Чонгук устроил дома прошлым летом, по причине своего отсутствия. Он, в целом, скандального Чонгука знал лишь косвенно. Тихого младшего брата, который прячется за подолом материнской юбки или в компании школьных друзей — пожалуйста. Но за эти два года, что он приезжал домой только по праздникам, изменилось многое. — Отец Чонгука был востоковедом, — молниеносно и с нотками нервозности бросает мать, остервенело накладывая себе салат. — Окей, почему по стопам отца? Все очень тяжело смотрят на Сокджина, как на дурачка. Тот даже смутился. — А я и не хотел, — словно вываливая на стол многотонную гирю, цедит Чонгук. Женщина вздыхает всем грузом бытия: — Начинается… — обреченно произносится в ладони. — Стоило мне только заикнуться, что я собираюсь выбрать творческую специальность, как меня на кол захотели посадить. — Никто же не просил тебя поступать на востоковедение, но ты решил проявить, хочется заметить, до ужаса скверный характер и оказался там, где оказался, впрочем, — мужчина промокнул краем салфетки губы. Салфетка обреченно пропиталась жиром с его рта, и Чонгука замутило. — Твое образование все равно оплачиваю я. Намекал он очевидно на то, что ни за одного из своих родных сыновей ему платить не приходилось. — Я мог и сам платить, для этого и работаю как проклятый, а вы, — Чонгук с лихвой одарил злобным взглядом каждого из пиршествующих, — все сделаете лишь бы я не совершал выбор самостоятельно. Чонгын с трудом прикрывает глаза: — Хватит, я же просил не утомлять, тут и так все устали. — Джини, Джуни, попробуйте пибимпаб. Я его, правда, не сама готовила, но вкусно. Просто объедение! — руки женщины быстро забегали по столу. На этой фразе Намджун с Сокджином направили взгляд на мать Чонгука, которую они тоже, к слову, не особо жаловали. Когда они еще были подростками, то закатывали скандалы, Чоновым ни в чем не уступавшие. «Ты нам не мать» звучало за этим столом не реже. Однако море, движимое временем, сглаживает даже самые острые камни. А движимый своими словами: «Ничего, Чонгук, со времен поймешь», Сокджин потянулся к блюду, а Намджун, вторивший брату: «Да, Чон-и, время - та еще сука», лишь вежливо отказался. Чонгук ненавидит собираться всей семьей.

***

Ночью наступает финальный раунд излюбленных мук. На ринге главный босс прямоугольной формы. Гук пялится на номер телефона парня, с которым он целовался на посвящении первокурсников в прошлом году. Номер он выкрал хитрыми актерскими инсинуациями, натренированными на съемочной площадке Пак Чимина. Весь первый курс он проходил тенью, а в начале этого учебного года не выдержал и прокрался в учебную часть. Заявил, что ведет подбор актеров для ежегодного проекта от имени студсовета. Женщина в конторке долго колебалась, но под строгим взглядом протянула список жертв с театрального отделения. Он с наслаждением вспоминает, как умопомрачительно длинные пальцы откупоривали шампанское, сжимали потное горлышко бутылки и поднимали бокал за новоприбывших. Помнит до ужаса целовабельные губы, в которые потом впился как космонавт с кислородным голоданием в баллончик свежего воздуха. Прелесть… Но телефон он все же откладывает и насильно рушит в себе все сладкие надежды.

***

Понедельник начинается по расписанию, что не может Чонгука не радовать. 1. Воскрешение из мертвых; 2. Чистка зубов; 3. Выбор последующего гардероба из пятидесяти оттенков черного; 4. Подработка с восьми до двенадцати в издательстве. На самом деле, он приходит туда в любое, свободное от занятий, время, но обязан отработать обговоренную норму в четыре часа, выполняя работу требующую полной смены. После лекции по Японо-Корейской войне, которую Чонгук самоотверженно заносил в тетрадь конспектом, он застыл в столовой с подносом в руках. С дальнего столика у противоположной стены на него смотрят три пары глаз. Чонгук неосознанно ощутил духовную связь с обезьянами в зоопарке. По привычке рассевшись, Юнги, Хосок и Чимин наблюдают за ним с большим интересом. Со вчерашнего разговора он не отвечал на звонки и сообщения в общем чате, выбросив телефон в груду тряпок на стуле. Называется: готовился к срезу по китайскому языку. На самом деле, Чонгук лишь усердно пытался, потому что голова изнывала в просьбе создать куклу вуду Чонгына и тыкать ее острием циркуля. А сегодня весь день оставлял прочитанными отправленные Чимином эдиты по аниме. Уже без оправданий, просто не хотелось размениваться на дурацкие кругляшки с кривыми рожами. Его мозг до сих пор находился в процессе обработки данных. Может, его задело то, как его друзья, зная все заранее, решили допытать из Чона чистосердечное признание. Еще и столь нелепым способом, словно он снова тихий и забитый новенький, которым они, судя по всему, не перестали считать его где-то на периферии общего сознания. В девятом классе Чимин посмотрел Гражданина Кейна и в восторге увязал всех принимать участие в его безумии. Пак подарил Хосоку камеру на день рождения, а Юнги заставил купить звуковой рекордер. Гук же в этом цирке играл главную роль. Актером он себя считал, стоить заметить, гениальным, но к кинематографу его сердце не лежало. В Выпускном классе они намеревались поступить в один университет: Чимин на режиссера, Хосок на оператора, Юнги на звукорежиссера, а Чонгук на иллюстратора. Даже после ссор Гука с отчимом они не отступали от своих приоритетов. Положение дел на данный момент обработки данных — в Академии Чимин учится на режиссера, Хосок на оператора, Юнги на звукорежиссера. А Чонгук… Чонгук ни туда, ни сюда, на хренова ценителя Востока. Знали эти трое друг друга с первого класса, подружились в четвертом, когда передрались в туалете из-за того, что Чимин дал списать однокласснице конспекты Хосока, а получил за это Юнги. Чонгук перевелся к ним после ухода отца в седьмом. Пришлось, значит, переезжать к Чонгыну и двум сомнительного характера подросткам. Сокджину было, как раз, как ему сейчас — девятнадцать. Чонгук как сейчас помнит, как мялся у классной доски, когда его представляли удивленным одноклассникам; как, зачем-то указав самому себе рукой, галопом проскочил до последней парты, и до конца занятий делал вид, что ничего интереснее, чем пейзаж за окном, он в жизни не видел. Предположительно — нервное. И как ему на парту упала записка с кривым почерком: «В баскет катать умеешь? Отметь варианты: 1)Да; 2)Научусь; 3)Вариант 1; 4)Идите на хер.» И как три кривые-косые фигуры отвели его на поле, нареченные Землями Юнги-хена, куда они ходят играть каждый четверг и по сей день. С необъятных-масштабов-мыслителем-милашкой-Чимином он всегда был чуть ближе, чем с остальными. У Хосока отношения. Юнги пропадал в студии, да и в целом был неразговорчив. На все вопросы характера: «Как дела?» от Мина можно ожидать лишь один ответ: «Ща бы трэк». К тому же, Чимин уверен, что ничто так не сближает, как совместный просмотр Наруто. Чонгук выдержал половину первого сезона, но побил рекорд Хосока и Юнги, которых хватило на семь серии и один оппенинг соответственно. За сезон он познал много откровений. Вот оно что. Процесс обработки завершен. Вывод: сейчас он чертовски-чертовски зол на Чимина, который усердно отмахивался от перспективы гомосексуальности, будто Чонгук не знал того, что Пак подрачивает не только на розововолосых бестий, но и на Соджу… как его там, Годжуру? Того парня с повязкой из «Магической битвы». Только вот Чон уважал осколки специфичной личной жизни своих друзей, на что те оказались неспособны. Проморгавшись, он осознал, что смотрит на них уже чрезмерно долго, чтобы демонстративно отсесть за свободный стол. — Он подходит, Юнги, станцуй свой фирменный, — рука Хосока неуемно дергает старшего. Мин поддевает вилку и кончиком трезубца гипнотизирует друга, причитая: — Ты хочешь заткнуться. Ты хочешь заткнуться так сильно. И Чонгук, к своему же удивлению все же подсел. — Ты чего? — раз. — Снова своего кислого сахара пережрал? — два. — Дома что-то не так? — три. — Ничего сверхординарного, — на все сразу. — Ты ведь не будешь теперь на нас, как девчонка, обижаться? — спрашивает Чимин, направляя взгляд куда-то сквозь Чонгука, вызвав тем самым очередную жгучую рябь от макушки до пальцев ног. Чонгук, сдерживаясь дабы случайно не прожечь Пака взглядом, складывает руки в замок. Новая техника активирована. — Верно, хорош нюньки дуть, Чонгук-а. Мы ведь и так все знали… Ну, как знали, догадывались. Но мы же ничего против не имеем. Хватит обижаться. — Да не обижен я, — безжизненно. Читать, как «обиженно» — Будто я не вижу, сидишь серее тучи, серее обычного, перестань. Чонгук все буравил Чимина своей неприязнью. Тот в ответ щурит глаза и, поджав губы, тычет ножом в картофельное пюре у себя в тарелке. — Да нет, с чего ты взял? — почти невинно, блестящие актерские навыки. Юнги сонно переводит взгляд с Чона на Пака, а потом с сочувствием слушает обреченную шарманку Хосока. — Я же запах чувствую, обидой пахнет, — Хосок упорно давит свое, вжимая в стол ложку. Чимин монотонно терроризирует сдавленный картофельный трупик и, скорее, отказался бы от лицензионной версии фильмов Триера, чем извинился. — Это я чувствую запах, от вас безнадегой тянет. Возможно, это было грубее обычного, тем более Чон помнит — парни пролетели на последнем кинофестивале. Ребята тогда не на шутку извелись. Хосок вообще отобрал микрофон у председателя жюри и грозился отчислиться со скандалом. Его со сцены просто прогнали, а остальным запретили приходить на афте-пати. Чонгук уже готов стряхнуть с себя кривое выражение лица, а из списка дел на сегодня необоснованную ссору с Чимином, как Хосок выдает, с сжатым в нервном спазме, голосом: — Забавно это слышать от того, кто учится на востоковедении. Никто не удивляется, когда Чонгук, оставив свой поднос на столе, выходит из столовой с предательской пеленой перед глазами. Сквозь разводы столовая представляется сюрром: «Геополитический ребенок, наблюдающий за дерьмовой расстановкой столов» или «Метаморфозы Чонгука». Он ненавидит всех этих людей, может от зависти, может по природе. Подавляющее большинство живет ради творческой жизни и богемных тусовок, а не искусства, и по специальности работать даже не собирается. Его глаза болезненно носятся в пространстве и натыкаются на синеволосую макушку парня с посвящения. Их взгляды, как назло, пересекаются. Случаются в жизни такие совпадения. На некой абсурдной планете под тривиальным названием «Земля», состоящей из миллиарда переменных, кривая, по которой судорожно носились глаза Чон Чонгука, и безнадежно ровная прямая, освященная пронзительным взглядом Ким Тэхена, сошлись на полсекунды. Взгляд холодный и в Чоновом эмоциональном состоянии незаинтересованный. Как же хочется прореветься, попрыгать на месте, сжав ладони в кулачки, и заорать так, что перед глазами блестки: «Почему, Вселенная?! Почему? Почему ни одна из сранных материнских аффирмаций не работает?» Но Вселенная не услышит его отсюда, коридора первого этажа высотного здания университета, хоть в рупор ори. Она не услышала бы его, вылети Гук первым рейсом на созвездие Бетельгейзе. Чонгука она просто с детства не любит. Оставив трапезу, он выделил время на то, чтобы трагично поплакать на лестнице под душещипательные репетиции виолончелистов. Плакать или отправиться на работу? Монументальный вопрос общества современного капитализма. И девиз для задающихся этим вопросом: работать, работать и еще раз работать. Работать в художественной школе для дошкольников, откуда его вот-вот уволят.

***

Вернувшись после увольнения, Чон кулаками мутузит все предметы, к своему несчастью, попадающиеся под горячую руку. Он при возможности содрал бы с себя кожу и вылетел в окно. Как же Чонгуку надоело несовершенство этой планеты. Глыба азота и кремния, которая, на самом деле, даже не имеет форму шара. Жалкий, приплюснутый у полушарий, овал. Он, похоже, давно разучился импонировать Земле и живности ее населяющей. Вот рисовать ему нравилось и получалось на редкость неплохо. Вот и поступил бы на свой дизайн или иллюстрацию, черт бы побрал этого Чонгына, да и Чимина с Хосоком, которые думают, что Чонгука знают вдоль и поперек. Чимин, вон глядишь, вообще все в жизни знает. Юнги тоже к черту, хотя, он ничего по сути не сделал… Вот поэтому пусть и направляется с остальными в интимном направлении! Чонгук устало падает лицом в подушку. Уже как мать начал излагаться: «вон глядишь». Черти что, уже совсем умом тронулся. — Ты чего тут, все окей? — давно материализовавшийся Намджун робко стучится в давно открытую дверь. — Да, меня уволили, сплошной восторг. — По причине? Чонгук переворачивается: — Потому что самовлюбленные взрослые, шакалы бы их драли, дабы избавиться от своих спиногрызов, отправляют детей воплощать родительские несбыточные мечты. Плевать они хотели, что у ребенка лучше получится шарик по полю катать, чем сообразить как у предмета тень отштриховать. — Стандартная связь, а ты в ней какую роль играешь? — Я ее и провел, высказался. — Чонгук-и, ты должен понимать, что люди не любят, когда им говорят, что что-то у них в жизни не так. Люди существа несовершенные. Будь умнее. Так то оно так… — Не знал, что ты дома, — честно говорит Чонгук. — С отцом надо было несколько дел устаканить. Чувствует моя задница, что нас ждет лавина. — Удачи. — Тебе тоже, — уходя, Намджун затворил за собой дверь и брелки на ней забрякали, привлекая внимание Чона к фотографии под ними. Старое сэлфи с восьмого класса. Локация: школьный сральник. Чимин держит телефон и пошло вытаскивает язык. Хосок показывает пис и зажимает посиневшего Юнги в изгибе локтя. А позади, мочась в один из писсуаров, стоит Чонгук с дурацкой стрижкой. Чимин, как раз, споймал момент, когда Чон заметил до ужаса бесстыдную и вполне не скрытую съемку. Ему это фото всегда нравилось. Оно будто посвящено ему. Именно он стоит и отливает, а не толпится в этой тройке, усердно отстаивая свою индивидуальность. Но сейчас, в контексте нынешнего времени, Гук понимает, что все беды его именно оттого, что он не в тройке, а размазанная фигурка на заднем плане. Чон в свое совершенство тоже особо не верил, в конце концов, он всего навсего землянин. Может, не совсем как все и потому всегда пытался соответствовать высоким стандартам: как ученика, друга, сотрудника, и сына. Как пасынка, возможно, нет, но и Чонгын… о Чонгыне думать хочется в последнюю очередь. И в университете на нелюбимой профессии выкладывается по полной, просто, чтобы за себя стыдно не было. Черт бы все побрал, для них из кожи вон лезешь, а тебе и слова доброго не скажут. Надо думать о себе, пора уже вырасти из детских штанишек и хорошо оторваться. Он ведь не зря женским внимаем пользуется, надо просто вектор немного сдвинуть. В конце концов, уже все знают, что он прожженный гей. От мысли, что его все — это трое человек с фотографии в туалете, становится жутко.

***

Вечеринки у них проходили часто. Их обычно устраивали музыканты, иногда — киношники, реже — танцоры. Тематика в зависимости от хозяев, разумеется, отличалась, но спустя часа четыре все просто знатно напивались и наслаждались богемой. Чонгук бывал на таких, но строго настрого пить себе запрещал. Ему хватало отцовского примера и ждущей дома матери. Он обычно садился где-нибудь у стены, рассматривал окружающих и отмахивался от липучих, словно стикеры, девчонок, а ближе к вечеру отвозил своих нетрезвых друзей по домам на машине Хосока. Сейчас, как раз, должна быть уйма таких. Конец октября — разгар тусовок в честь: сатаны, умерших, тыкв с кривыми зубами, путан в коротких юбках и синеволосых парней. Чонгук пробирается сквозь паутину из разодранной марли. На нем не менее разодранная футболка, на шее чокер с шипами и теневые разводы под глазами, которые по природе своей — натуральные, с небольшой примесью из косметики. Повезло, что затраханные жизнью эмари никогда не выходят из моды. К нему липнет все: марля, искусственные пауки и чужие взгляды. Никто на этой планете не видел Чон Чонгука в подобном образе. О его татуировках и то мало кто знал. Разве что тату-мастер, друзья, Намджун и, может, несколько девчонок, приметивших его в особо жаркие дни, когда выбора у Гука просто не оставалось. Одна из них безотрывно следит за тем, как Чон уверено берет курс к холодильнику и присасывается к пиву, через некоторое время замечает водку, а еще через час тащится по виски. Тут она приступила к атаке. Оружие, стоит подметить, выбрано с умом: набор восковых мелков и блокнот на пружинке. — Чонгук-оппа, ну же, нарисуй меня, не будь букой. Вот бы Чона хоть раз назвали хеном. Вот тогда бы у него все внутренности встали в ряд и сплясали как в кордебалете. Она хлопает ресницами и ждет от Чонгука действий касательно, как доходит до Чонова разума, мелков и ее… чего? Он уже в слюни, выпивка закончилась, и лицо у девушки крайне забавное, самое то. Чон садится прямо на коробку из-под пива, которая крайне удачно оказалась под задницей. Красные глаза, крупный нос с блеском септума, симпатичные губы, но Чонгука уже не остановить. Он изрисовал все в интерпретации своего возбужденного воображения. — Ема, прикольно, мне тоже забацаешь, — вдруг раздается над ухом случайным наблюдателем. И так вокруг Чона собирается толпа желающих получить персональный изуродованный портрет. Будто разглядывая его, можно успокаивать себя: «Могло быть и хуже», «Могло быть и хуже». Мантра на каждый день. А девушка впивается взглядом в то, как венистые руки Чонгука сжимают мелки, и только и радуется, что Гуки ее детский наборчик изводит. При каждом небрежном мазке одежда на ней нервно дергается, а стул с ужасом скрипит. На очереди за портретом стоит Чимин и кому-то ласково улыбается. На его лице еле заметная пелена алкоголя. Обычно это его нетрезвое выражение Чонгука забавляет, есть в нем некая привлекательность. Но… не сейчас. Не надо было тогда вытягивать из Чона признания. Надо было промолчать, посмотреть, как они любят — многозначительно, и промолчать, ждать пока друг сам сдастся. А, если уж очень яйца чесались, то можно было позвать его на перекур и между затягами начать разговор о глобализации внедрения представителей нетрадиционной сексуальной ориентации в современный кинематограф. А потом посмотреть на Чона исподлобья и бросить так, между прочим: «Тебе очень повезло», а потом, получив на это скромный взгляд, добавить: «Мы вроде как знаем, что ты гей». Хосок бы подметил: «Ну как знаем, догадываемся», «Чего же ты не говорил то? Не чужие же люди, в конце концов, негоже же нам из тебя все самим вытягивать, мы же не ослы». «Угу», — только и протянул бы Юнги, выпуская дым в сизое небо. Прелесть… Но! Не сейчас! Чимин сидит напротив и, то и дело наклоняясь к Чону, пытается шепнуть ему что-то вроде: «Да ладо тебе обижаться» и «Погнали, у нас там квест», получая на это лишь чужое шипение и сухо брошенное: — Не двигайся, а то я тебе губы вместо ушей нарисую, потом сам будешь обижаться. Это Чимин уже не вытерпел и процедил: — Ведешь себя как ребенок с комплексом неполноценности. Че за клоунаду ты тут развел? Чонгук лишь пожал плечами и протянул Чимину готовую работу. На листке бумаги, художественно извиваясь, изображена карикатура на собачью какашку. Чимин поджал губы и Хосок с Юнги забавно повторили его жест, чему Чон лишь усмехнулся. — Ты еще сам пожалеешь, — прошипел Пак, скатывая своеобразное искусство в ком и бросая им в бывшего-лучшего-друга. Встал и завершил свой перфоманс аккуратным средним пальцем, но с полсекунды подумав, добавил к нему второй: — Для твоих двух лиц! Толпа вокруг нетрезво заулюлюкала и в суматохе Чон не сразу заметил нечто крайне голубое напротив. — Нарисуешь меня? — Боюсь, карикатура не получится. — Что, все настолько плохо? На Тэхене узенькая майка — вероятно, женская, и кожаная рубашка. На шее — жемчуг — очевидно, немужской. Синие волосы убраны со лба усердием пота, а на губах еле заметный блеск. Чонгук думает, будь он трезв, так бы и упал к ногам. — Все слишком хорошо, — хрипло, демонстративно губы покусывая. Как же чертовски круто, что он в дрова. «Рисуя Тэхена» — вот какую мелодраму Чонгук бы посоветовал Чимину снять. Только, жаль, Пак по триллерам и они больше не друзья. Чонгук симфонирует мелками, поражаясь тому, что память хранит воспоминания о каждой черточке Тэхенова лица, а руки двигаются быстро и сообразительно, будто Чонгук всего навсего свидетель создания второй Джоконды. «Гений в чистом виде» подумал его опьяневший разум и разбух до колоссально напыщенных размеров, а сам сложил рисунок вдвое и положил в нагрудный карман Тэхена со словами: «Дома посмотришь» Юнги, Хосок и Чимин стоявшие позади, заметили разительные отличия между двумя последними работами художника, покивали своим мыслям, сделали выводы, сложили два плюс два и получили четыре. А, если конкретнее, то вычли из четырех единицу и устранились в дальнюю часть коттеджа к киношникам. Чонгук на потеху скульпторов и живописцев выворачивал наизнанку их академические представления жизни. Тэхен наклоняется к нему и произносит самым сексуальным в Чоновой жизни голосом: — Боюсь, до дома я не выдержу. Пьяный Чонгук на удивление хороший игрок. — Тогда пойдем танцевать, — шепчет он в ответ Киму и, взяв того за талию, уводит за собой на импровизированный танцпол. Чонгук ловит темп изуродованной музыки и водит телом словно податливым куском теплого масла. Где он этому научился? Да хрен его знает! Алкоголь раскрывает ранее невиданные таланты. Тэхен с минуты присматривается и что-то в его глазах загорается недобрым блеском. Он встает к Чонгуку спиной и водит задом. Медленно. Головокружительно. Крышесносно. Мурашки, карабкаясь по спине, пробираются к Чонову затылку. И тут Тэхен предательски наклоняется. Все вниз и вниз, а попой все теснее и теснее. Эта ночь принадлежит им. И целый город не сможет их удержать. «Танцуя с Тэхеном» — так бы назывался сиквел невероятно успешной картины. Толпа визжит, воодушевленная алкоголем и наличием представителей нетрадиционной сексуальной ориентации, мечтая удачно интегрироваться в стандарты коммерции современного творчества.

***

— Меня Тэхен зовут. Натанцевавшись, Тэхен роется в холодильнике. «Знаю» пронеслось в голове Чонгука, но он ответил: — Чонгук. Гук опирается о стену и наблюдает за ловкими манипуляциями с ананасовым соком, ромом и льдом. — Мы вроде целовались на посвящении в прошлом году, — старший задумчиво кладет кубик льда на язык. «Помню». У Чона потеют внутренние органы, ему бы тоже льда в рот, а лучше чужого прохладного языка. — Да, что-то такое было, — протягивает он, уносимый мыслями уже куда-то далеко. Тэхен протянул собеседнику бокал, поднял свой и, свободной рукой потянув к себе Чона, пригласил выпить на брудершафт. Оба нежно, шелестя одеждой, сплелись и поглотили умело смешанною пина-каладу. — После такого обычно целуются, — с хитрым блеском в глазах прошептал Чонгук почти у самого Тэхенова уха. — Что-то мне подсказывает, что мы будем не только целоваться. Он оказался чертовски-чертовски прав. Чон пытался убедить себя в том, что Ким Тэхен настоящий и, сжимая его ладонь в своей, водил того по коттеджу в поисках свободной спальни. То и дело оглядывался, ему бы Аид по лицу проехался за такое. Тэхен послушно шёл следом и негромко хихикал, когда они натыкались на запертые комнаты. Последняя из дверей приглашающе отворилась и они медленно, но с напором повалились в постель. Два теплых, податливых тела. Чонгук руками обводит Кима полностью, почти по контуру, чтобы окончательно убедиться в происходящем, но Тэхен словно тает под каждым прикосновением, поэтому Чонгук становится настойчивее и ловит свой ритм. Их языки сплетаются, мокро, нежно и долго. Тэхен расслабляется и ждет его действий, это Чон понимает явственно и колеблется всего на пару секунд. Чонгук ни разу ни с кем не спал. Ему просто не доводилось, однако представление о половой жизни он имел, да и скованным парнишкой себя не считал или… не желал считать. Он этого дня ждал с большим наслаждением, предвкушал каждое касание и долго рассматривал себя перед зеркалом, поглаживая зататуированное предплечье. А представлял он именно этого парня рядышком. Разве не сказка? Проще говоря — его день настал. Самое время показать вселенной, кто здесь главный. У кого больше. Тэхен водит пальцами по гибискусам, иероглифам и драконам на чужой руке. Взгляд бешеный, дыхание обрывистое: — А ты вполне себе ничего. Чонгук бы ответил, только он занят теми самыми чайными пакетиками из фантазий Хосока. Удивительно, как, будучи представителями разных планетарных рас, они друг друга дополняют. Заполняют. А, если ещё точнее, Чонгук заполняет Тэхена. Они словно два элемента одного пазла. Пазл, состоящий всего из двух частей. Один проникает в другой и образовывает законченный орнамент. Картина гиперреализма: «Результат многомиллионной эволюции». Чону в Тэхене тепло и удобно. Мир будто заливается красками, плотно стягивая их воедино. Они левитируют в пестрой палитре вселенной обволакивавшей их. Тяжелый воздух, космический шум, урановая пыль. Кто сказал, что однополый акт не способен создать новую жизнь? В этот момент Чонгук ощущает, как рождается абсолютно новый он. Космонавт-межпланетник, который попрощался с мамой и оторвался от Земли, бросил это скудное место со всеми своими бесцветными и пресными атрибутам. А Тэхен — его, будоражащий воображение, инопланетянин. И, как и полагается любой связи между космонавтом и пришельцем, их отношения ничего общего с земными не имеют. Как у людей они в любом случае быть не могут. Оттого они занимаются сексом подшофе после удачно произведённого второго впечатления. И в одну секунду вселенная сжимается до размеров Тэхеновых глаз. В нем этот космос набухает и выливается тонкой струйкой меж их животов. А еще улыбка. Улыбка, вымывающая из головы все ненужные мысли. За ненадобностью. Чонгук обнимает его и смазано целует в шею, лицо, за ушами. Прижимается всем своим нутром, дыхание одно на двоих, и Чонгук от переизбытка эмоций на сегодня сладко засыпает.