give me one more chance

      Микасу забавляло, как Карина была крайне недовольна отсутствием отца Эрвина, но Леви убедил женщину в том, что тот был на важной встрече, поэтому она с ним приехала и довольно ухмылялась за спиной пастора, наблюдая за тем, как горели щеки настоятельницы детского дома от возмущения. Смирившись с желанием Леви в очередной раз быть в сопровождении подозрительной девицы, Карина прошла с ними вглубь приюта, где их с нетерпением ждали дети. На Микасу тут же накинулся пчелиный рой из детей, чуть не снеся девушку с ног. Она, конечно, сохранила в памяти, с каким восторгом встречали священников, но, казалось, ей досталось вдвойне, как если бы Микаса стала и отцом Эрвином, и отцом Леви одновременно. Девушка здоровалась с детьми, будучи атакованной разнообразными комплиментами и восхищениями, пока Леви раздавал сладкие подарки, которые они подготовили для сирот к Пасхе.       Когда общий восторг спал, дети выстроились в очередь к пастору, и первой посчастливилось встать Габи. Получив свою коробочку с шоколадными яйцами внутри, девочка крепко обняла Леви и чмокнула в щеку, счастливая поспешив к Микасе.       — Спасибо вам большое, сестренка! — воскликнула девочка. — Так здорово, что в этом году вы с отцом Леви подарили нам конфеты! В прошлом году нам подарили книжки, но они были без картинок, — весело залепетала Габи, вертя в руках коробку.       Микасе неловко было признаться, что это она предложила поменять подарки на более вкусные и приятные, из-за чего им с Леви пришлось целую ночь провести в церкви, чтобы успеть до поездки в приют запаковать конфеты в самодельные коробочки, закрашенные под сундуки. Хоть пастор и бурчал почти всю ночь, его гнев сменялся на милость, стоило только девушке поцеловать его, хоть это и значительно задерживало процесс. Поэтому Аккерман лишь сказала, ласково улыбнувшись:       — Я рада, что вам понравилось. Но почему не откроешь?       — После обеда! — гордо приподняв подбородок, воскликнула Габи. — Иначе настоятельница будет ругаться на нас, а потом вам с отцом Леви несдобровать за такие подарки.       Микаса улыбнулась девочке, поблагодарив за заботу, и та от радости крепко обняла брюнетку.       Как только последний ребёнок получил свой заслуженный подарок, Карина предложила детям оставить коробочки в своих комнатах и выйти на улицу, на что все с радостью согласились. После дней с нескончаемыми осадками солнце наконец удосужилось выйти из-за облаков и засиять над землей, пахнувшей весной; и даже листья деревьев от радости плясали на ветках. Как только каменные дорожки застучали под ботиночками, воздух пронзили детские радостные крики, сопровождающиеся недовольными возгласами настоятельницы приюта.       Сев под деревом, как будто с последней встречи не прошло несколько недель, Микаса и Габи без умолку болтали о всяких пустяках. Габи хвасталась своими успехами в учёбе и нередкими грандиозными победами в играх, Микаса же хвалила девочку, словно была ей старшей сестрой. Иногда косясь на Леви, окружённого энергичными детьми, Аккерман ловила на себе его взгляд и вмиг возвращалась к Габи, чтобы не выдать своё смущение.       — Я сейчас прибегу! — задорно воскликнула Габи и в припрыжку побежала в здание.       Микаса проводила девочку взглядом и от ожидания начала наблюдать за тем, как Леви играл с детьми на полянке. Кажется, они играли во что-то на выбывание, может быть, в «Летели дракончики», что девушка поняла, когда пастор покинул своеобразный круг, наигранно расстроившись своей неудаче. Под смех довольных детей, которым удалось «обыграть» взрослого мужчину, Леви направился к девушке и приземлился рядом, сев плечом к плечу.       — Притомился? — поинтересовалась Микаса после того, как пастор устало выдохнул.       — Не-а, — размяв шею во все стороны, ответил Леви. Мужчина поставил ладони на траву за спиной, оперившись о них, и наклонил голову к Микасе. — А ты?       Девушка отрицательно покачала головой и повторила позу за пастором, положив ладонь специально рядом с мужской, чтобы прикоснуться кончиками пальцев. Наблюдая за игрой детей, они приближали к друг другу пальцы, чтобы наконец сплести их и крепко сжать. От подобных неловких и невинных прикосновений у Микаса все внутри перевернулось по миллион раз, и девушка почувствовала жар, подобно такому, что охватывает все тело при лихорадке. Краем глаза посмотрев на Леви, она удивилась, с каким спокойствием и безразличием он смотрел вперёд, что было весьма рационально в их нынешнем положении: нельзя выдать их интимные тайны, когда за ними косо подглядывает Карина.       — Из тебя вышел бы неплохой учитель, — произнесла Микаса.       — Не шути так, — хмыкнул пастор.       Микаса уже приготовилась ответить, как шустрая Габи вновь возникла возле Микасы с альбомом в руках. Заметив Леви, девочка расплылась в улыбке и залепетала неразборчивую несуразицу, разбавляя её благодарностями за подарок. Не церемонясь, Габи села между Леви и Микасой, разорвав их и так шаткий контакт.       — Ну, вообще-то я только Микасе хотела показать, — продолжила болтать Габи, открывая альбом. Она посмотрела сначала на девушку, потом перевела взгляд на священника и добавила: — Но ладно, вам тоже можно посмотреть, отец Леви.       Габи уселась поудобнее между бёдрами однофамильцев, раскрыв свой альбом с рисунками. Двигая пальцем по бумаге, девочка объясняла, что означал тот или иной квадрат или круг, пока Микаса с восторгом хвалила талант юной художницы, а Леви с недоверием уточнял, почему некоторые формы складывались в изображения, если большинство клякс напоминали работы Кандинского, за что получал от Габи ответ в виде обиженного бормотания из-за мнения, что «кандинский» — это взрослое оскорбление. А Микаса скромно смеялась над бессилием священника понять искусство, продолжая сжимать в своей ладони чужую. Как ни посмотри — они втроём со стороны напоминали приторно счастливую семью, образ которой воссоздают в социальных роликах или рекламах лекарственных средств. И если Микасе обычно воротило при мысли о создании собственного семейного гнездышка, сейчас ей было как-никогда хорошо; погода особенно располагала к мечтам о чем-то таком же тёплом, как этот миг, неизбежный конец которого уже сулил печаль.       Микаса вспомнила о рисунке с Леви и великаном, поинтересовавшись у Габи, чем в итоге закончилась её история. Немного подумав, девочка порадовала слушательницу победой пастора над чудовищем не без помощи божьего благословения и пения ангелов, верных друзей в лице Габи и отца Эрвина (при его упоминании у Микасы невольно заскрипели зубы); а после победы отправился скитаться по миру, не простив священнику его титул и лишив его любовной линии.       Хоть девушки и принялись активно обсуждать судьбу сказочного Леви, сам герой обсуждений был далек от диалога. Острые травинки щекотали его ладонь, которая уже стала влажной от капелек пота, что возникали из-за тепла девичьей ладони. И хоть липкое ощущение тяжело было назвать приятным, пастор не хотел убирать свою ладонь из-под власти длинных пальчиков. Пока Габи продолжала что-то рассказывать, Леви позволял себе отвлекаться на Микасу, которая сидела также близко к нему, как и далеко — их всего лишь разделяла активная девочка со своими идеями. Поднимая раз за разом на неё глаза, он замечал, как от ветра поднимались чёрные прядки, как сменялись эмоции от любопытства до восторга, как губы неустанно улыбались. И глядя на неё, священник мысленно упрекал себя за желания намного большего, нежели соприкосновений ладоней, пряча их за спиной сиротки.       Вскоре внимания гостей потребовали другие дети, и в считанные секунды вокруг дерева собралась толпа неугомонных мальчиков и девочек. И девушка не успела сообразить, как уже была вовлечена в очередную детскую игру на пару с Леви, правила которой даже не запомнила.

***

      Вождение Леви отличалось от того, как рулил Эрвин. Аккерман был резок на поворотах и нередко вслух ругался, когда кто-то подрезал, но ключевым и лучшим отличием Леви от Эрвина было то, что по радио играла не христианская попса, а обычная! Казалось бы, освященное радио в машине Смита, которую Леви одолжил на этот день, было запрограммировано только на песни воодушевленных проповедей. И Микаса, с удовольствием взяв на себя ответственность выбрать радио-дорожку, была рада наконец услышать новые синглы от Эда Ширина, Сии и других исполнителей, чья музыка ненавязчива играла, пока они с Леви возвращались в Лондон.       Спать Микаса не хотела, но и на болтовню не было сил, потому как мышцам языка был необходим отдых после бурного трепа с сиротами. Поэтому она смотрела то в окно, то на Леви: чаще, на Леви. Но когда брюнетка в очередной раз напрягла шею, чтобы посмотреть на профиль непоколебимого Аккермана, тот заговорил, не отрывая взгляд от дороги:       — Ты хочешь что-то сказать?       — Может, и да, но я все ещё волнуюсь, что тут где-то прослушка, — ответила Микаса. Она уже хотела добавить шутку о том, что, может, такому благоверному человеку, как Эрвин, и не нужны подобная инновационная техника, потому как ему и так все сообщают высшие силы извне, но решила промолчать, будучи неуверенной в реакции брюнета на подобные высказывания в сторону его друга.       — Эрвину и не нужны подобные штуки, — ответил Леви, слегка наклонив голову к Микасе. — Если что, ему поможет… — продолжил мужчина и поднял глаза к верху. Девушка невольно прыснула от смеха и снова отвернулась к окну.       — Тебя что-то ещё беспокоит? — спросил мужчина после минутного молчания. В отличие от его спутницы, Леви особенно тянуло поговорить.       Однако Микаса никак не реагировала, пока не ощутила теплую ладонь на колене. Надо было признать: его прикосновения были особенными, исключительными, и отдавали они электрическим током по всему телу, из-за чего плясали гормоны: счастья, любви и другой ереси, — научные названия которых Аккерман не могла запомнить, сколько бы статей об особенностях работы организма во время влюбленности не читала, пытаясь себя настроить на то, что любовь — это не более, чем химический процесс внутри организма. Как бы оно не так: это действительно нечто большее, шире, за гранью знаний о гормонах, пробудившихся ото сна.       Одно она знала точно: от присутствия Леви ей становилось так хорошо, что невольно время, проведенное с ним, сравнивалось с наркотиком. Единственное, что это отличало от зависимости от наркотических веществ — это то, что наркоманы употребляют, потому что хотят повторить действие своей самой первой эйфории, но с Леви Микаса ощущала эту эйфорию постоянно и всегда по-новому хорошо. Его рука всё ещё лежала на колене, грея не только кожу под джинсами, но и грудь, сердце, щеки. И Аккерман уже была готова стонать от безысходности, что сейчас, по возвращению в город, они просто разойдутся, даже не порадовав друг друга свиданием или совместным ужином. Потому как девушке было известно о бессонных ночах пастора, которые довели его до полусонного и усталого состояния.       Солнце медленно опускалось, напоследок прощаясь с лондонцами оранжевой полоской на линии горизонта, и последний блеск отразился в окне Мэри-Экс перед тем, как к власти пришла ночь — вновь наступило время для, как называла Микаса, новых свершений. Энни не отличалась особой любовью к ночной жизни, в то время как брюнетка была по уши влюблена в безнаказанную власть ночи. Аккерман любила ночной Лондон: тут и там суматоха, зажигаются огни зданий, Биг-Бен по-особенному смотрится под светом прожекторов. Микаса завидовала самой себе за возможность наблюдать за городом из окна «Ford»'а, пока крепкая мужская ладонь возлюбленного продолжала ненавязчиво гладить бедро.       — Ты сильно устала? — перебив новоиспечённую исполнительницу, спросил Леви. В ответ девушка отрицательно промычала. — Тогда, как насчет того, чтобы сходить куда-нибудь?       Микаса обернулась к мужчине и одарила его, наверное, самой широкой в своей жизни улыбкой: настолько широкой, что щеки заболели. Остановившись перед красным светом, священник наконец смог разглядеть девушку, а не коситься на неё, напрягая зрачки. Микаса в свою очередь не прекращала улыбаться и блестеть глазами.       — Да, да! Хочу! — закивала девушка, потянувшись к Леви.       — Выбирай место, — ответил мужчина, потянувшись к своему смартфону, чтобы ввести в «Google» запрос об интересных местах в столице Британии. Однако на полпути его остановила девичья ладонь.       — Я никогда не была на Лондонском Глазе, — призналась девушка, неловко отведя глаза.       Перед тем как загорелся зелёный цвет светофора, женский голос из «Навигатора» направил водителя повернуть через несколько метров, чтобы отправится к огромному колесу обозрения в центре Лондона.       — Хочешь дотянуться до небес? — поинтересовался Леви, дернув коробку передач.       — С тобой мне кажется, что я давно там, — честно ответила Микаса. Пастор косо глянул на девушку, заставив её смутиться своих же слов, и та вмиг отвернулась от мужчины, найдя много чего интересного на Лондонских улочках. В последнее время она стала экспрессивнее — это напрягало.       Но Леви взял девичью ладонь в свою и, переплетя пальцы, поднес к своим губам. Его тёплые губы коснулись тонкой кожи, и волна от этого соприкосновения пробежалась по всему девичьему телу — девушка невольно вздрогнула и тихо ахнула, обернувшись к мужчине, который продолжал держать её ладонь в своей и следить за дорогой, как бы не обращая внимания на то, как пылали девичьи щеки.              Микаса, конечно, знала, что Лондонский Глаз значительно отличается от тех колес обозрения, что понаставлены в каждом парке аттракционов, но такие величественные размеры конструкции она не ожидала увидеть. Раскрыв рот, девушка наблюдала за верхушкой светящегося в ночи колеса, представляя, до каких высот она достает, пока Леви покупал им билеты.       — Не боишься? — спросил мужчина, неожиданно появившись рядом.       — Нет, — сглотнув, ответила Микаса.       Пастор протянул руку девушке, и та приняла его приглашение, отдав свою ладонь под его ответственность. Своей грубой рукой он держал её так ласково, что у Микасы уже кружилась голова от того счастья, которое она с ним испытывала. Как человечество не знало секрет строительства египетских пирамид, также Микасе не было известно: если Бог действительно есть, то как он позволил ей, страшной грешнице, ощущать тепло от рук священника? И чем только она смогла его привлечь? Леви и сам не давал ответов, решив и ещё придержать в себе свои чувства — его английская чопорность побуждала неутолимый интерес.       Зайдя внутрь кабинки колеса обозрения, Леви отпустил руку Микасы, и та, словно ребёнок, тут же побежала к окну, чтобы рассмотреть вид. Несмотря на то, что в кабине были ещё посетители: туристы из Португалии и английская семья, — никто не нарушал личное пространство друг друга и легко распределился вдоль панорамных окон. Леви встал рядом с Микасой, положив локти на перила и принялся разглядывать её, абсолютно позабыв о ночном Лондоне, что лежал перед ними, как на ладони. Девушка с блеском в глазах рассматривала вид, замечая каждую достопримечательность и тыкая в неё пальцем, словно повторяла материал из школьной программы по краеведению.       Они медленно поднимались выше, но восторг девушки не угасал. И подобно тому, как на другой стороне кабины восклицал ребёнок, она также повторяла «Вау!» или «Ого…»       — Кажется, я вижу свой дом! — воскликнула Микаса. — Там, да… там! И неподалёку твоя церковь.       Леви решил не говорить, что каждому человеку так кажется, когда он пытается высмотреть свой дом с высоты птичьего полёта, — его искренне забавляла реакция девушки.       — Ты… чего? — обернулась девушка, наконец заметив пристальный взгляд священника, который он не мог отвести с момента, как они остановились напротив окна.       Леви в ответ отрицательно помотал головой, в конце концов отвернувшись к окну, чтобы посмотреть на Темзу. Однако вид его отвлек ненадолго, потому как он внезапно почувствовал на своей щеке холодные губы Микасы.       — Спасибо тебе, — улыбнулась брюнетка.       От удивления у Леви напряглись брови, поднявшись вверх и выставив все морщинки наружу, но он быстро взял себя в руки, схватил девушку за талию и решительно потянул к себе, чтобы впиться в желанные губы. Его не волновало, что они были не одни; его не волновало, что сейчас, на пике Лондонского Глаза, он был ближе к Богу, как никогда раньше. Пастора волновала только она — девушка, которая пламенно отвечала на поцелуй, также позабыв обо всем.

***

      Как только дверь захлопнулась, Леви подхватил Микасу за бёдра и прижал к стене. В коридоре его дома всегда было все аккуратно и цивильно, но сейчас он позволил себе яростно смахнуть обувь с ног и сбросить свой плащ с плеч на пол, делая перерывы между поцелуями с Микасой. Девушка отвечала с таким пылом, задействуя язык, что его руки начинали дрожать от нетерпения, и ему удалось лишь с титаническим трудом снять с Микасы её плащ так, чтобы не растянуть ткань. Её стройные длинные ноги легли на его рёбра, предоставив возможность снять с себя сапоги, которые вслед за ботинками мужчины небрежно упали на пол. Обвив мужскую шею руками, Микаса с новым пылом потянулась к его губам, как бы желая бессовестно разодрать их или съесть. Отвечая на поцелуй с не меньшим желанием, мужчина безжалостно сминал в своих ладонях девичьи бёдра, переходя на ягодицы, держась за которые, он рывками приподнимал возлюбленную над собой.       — Ах, Леви… — простонала Микаса, стоило однофамильцу перейти от губ к шее. Не щадя нежную кожу на лебединой девичьей шее, мужчина чувственно целовал её, засасывая и прикусывая. Дышал тяжело, рвано; приподнимал нос, чтобы насладиться её запахом.       Внезапно мужчина остановил свои ласки и, схватив девичью ладонь, повёл её наверх — Аккерман наконец смогла заметить, что его квартира не сильно отличалась от её с Энни. Значительным отличием было то, что не стоял в проходе стол с заклеенной по кусочкам вазой. Без сомнений, поехав они к ней — ваза снова бы разбилась, упав на пол.       Как только они поднялись, Леви вновь прижал к себе Микасу, крепко схватив ту за талию. Постояв напротив друг друга в полутемноте пару мгновений, они вновь жадно припали к губам друг друга.       Так глупо и так долго Леви отрицал её власть над ним и его желаниями, и когда все клетки разума открылись от одного движения ключа, наступила смута. И терзания разума заглушались желаниями плоти. Сжимая Микасу в свои тисках, он ощущал, как она плавится, словно воск, податливо прижимается, трется об него, подобно кошке. И он сам того не осознавая, донес её до своей спальни.       Леви нервничал, страшно нервничал, так, что пальцы с трудом нашли края блузки Микасы, которую он судорожно снял с неё через голову, откинул в сторону и вновь напал с новым поцелуем.       Не соображая и находясь в некотором полудреме, девушка осознала происходящее, как только её голова коснулась подушки. Кровать скрипнула под весом ещё одного тела, и Микаса подняла глаза на Леви, который навис над ней. Он смотрел на неё, подобно хищнику, выпущенному на свободу; и ей трудно было поверить в то, что для Леви это был его первый раз. Вспомнив об этом, настроение девушки значительно изменилось, ведь она никогда не спала с девственниками, да ещё и со священниками — это вдвойне по ней ударило, и Микаса заметно занервничала. Хоть её плоть уже пылала от желания почувствовать тело Леви, мозг же продолжал противно петь свои тирады о неправильности происходящего. Когда мужчина наклонился к ней за очередным поцелуем, Аккерман внезапно положила на его губы фаланги и нахмурилась.       — Что такое? — спросил Леви, едва касаясь губами кончиков пальцев.       «Да все такое! Я же не могу тебе напомнить, что ты — священник, и поэтому я спать с тобой не буду», — подумала Микаса, залившись румянцем из-за потаенных желаний именно сексом с ним и заняться.       — Я не взяла с собой косметичку! — ляпнула девушка первое, что пришло ей в голову. Одно из правил её перепихонов: до и после она должна выглядеть блистательно, как будто ничего не было, и свое истинное лицо они никому не собиралась показывать. С непривычки Микаса даже не думала о том, что с Леви не может быть «обычного перепихона».       Леви в ответ хмыкнул, взяв девичье запястье и прижав ладонь к своим губам, чтобы чувственно поцеловать. В животе Микасы больно затянуло, и она невольно приподняла колени, случайно задев Леви между ног. Заметив, как дрогнули его зрачки, девушка вжалась в подушку и отчаянно простонала: тело уже не слушалось её, уже по собственной воле притягиваясь к мужскому.       — И это… единственная проблема? — спросил Леви, вернувшись к вопросу с злосчастной косметичкой, как будто специально — понимал, что Микасу совсем не это смущало.       Его губы продолжали касаться ладони и запястья, его теплое дыхание щекотало кожу, а глаза сохраняли хитрый прищур — и весь его образ заставил девушку вспомнить, что она не пятнадцатилетняя девочка, не готовая принять в жизни свой первый член, а вполне взрослая женщина с понятными желаниями, и Леви не был человеком, который что-то делает просто так, необдуманно или спонтанно.       Вырвав свою руку из лап пастора, Микаса резким движением скинула Леви с себя и, перевернувшись к нему, села ему на живот. Мужчина растерялся, оказавшись на подушках, но постарался не выдать своих истинных эмоций, хоть девушке не составило труда заметить легкий румянец на скулах Аккермана. Её ладони легли на таз и начали медленно подниматься вдоль пуговиц, расстегивая их. Расстегнув черную рубашку, девушка сглотнула от увиденного тела священника: оно было стройным, подтянутым и чертовски сексуальным. Не Бред Питт, но определенно что-то лучше него в разы.       Она легла на Леви, ощутив грудью даже через лифчик, как трепетно билось сердце пастора. Подняв глаза на мужчину, девушка кратко улыбнулась его растерянному взгляду и прикусила гладко выбритый подбородок, напоследок лизнув место укуса. Его руки лежали на простынях, не зная, куда себя можно деть. Поэтому Микаса решила помочь Леви, взяв мужские ладони в свои: одну она положила себе на талию, а вторую потянула вдоль живота к своему уже взмокшему лону. Расстегнув джинсы и приспустив их, Аккерман положила свои пальцы поверх мужских и со словами томным полушепотом: «Засунь пальцы внутрь» — запустила пальцы Леви вовнутрь сочащегося лона.       От его первых неловких движений по всему телу пробежал электрический ток и, громко ахнув, Микаса прижалась к оголенной мужской груди. Девушка сняла с себя лифчик, небрежно бросив его в сторону, и голой грудью вновь легла на Леви, полностью наслаждаясь ритмом их синхронного сердцебиения, пока мужские длинные пальцы бесцеремонно проникали между половыми складками.       — Ах, нежнее!.. — простонала девушка, сама бедрами приспустившись на пальцы.       — Что это? — прохрипел мужчина, задев клитор.       — Ах, это… Ах! — не успела Микаса договорить, как чужие пальцы сжали чувствительный бугорок, доведя девушку до мимолетной судороги. Она готова поклясться, выражение «новичкам везет» — вселенская истина.       Насаживаясь на пальцы снова и снова, она теряла рассудок от грубоватых движений Леви, которые граничили между чем-то болезненным и приятным. Он сжимал клитор, надавливал, затем снова запускал пальцы глубже, заставив брюнетку от переполненных эмоций положить ладони на мужские плечи и сильно сжать их. Положив лоб на мужскую грудь, Микаса утопала в аромате пастора, и от него становилось тяжело дышать: слишком близко, слишком хорошо. Да так, что она покусывала горячую кожу на груди Леви. Стены комнаты перебрасывали между друг другом эхо девичьих стонов и вздохов. И, если кто-нибудь спросил бы Микасу, чувствовала ли она себя до этого также превосходно, — она с полной уверенностью даст отрицательный ответ. Ей захотелось его нежных губ и влажного языка; и потянувшись вперёд, Микаса завлекла возлюбленного в страстный поцелуй, нарочно кусаясь.       Леви гладил складки половых губ, накапливая на пальцах влагу, но его движения сковывала одежда. Дернувшись вперед, Аккерман вновь возжелал своей власти и перевернул девушку на спину, в конец смяв белоснежные простыни. Одним рывком он снял с Микасы джинсы вместе с трусами в горошек, и та ахнула от неожиданности, тут же отведя глаза от смущения. Даже не обратив внимание на нижнее белье девушки, которое так и кричало о том, что у неё даже не было подобных страстных планов на этот вечер, Леви встал на колени между согнутыми девичьими коленями, раздвинув их в сторону, чтобы разглядеть то прекрасное и божественное, что скрывалось от его взора. Заметив пристальный опущенный взгляд Леви, девушка невольно поёжилась от смущения, и по женскому телу пробежал табун мурашек. Никто ещё не смотрел на её тело так, — и в этой мысли столько же банальщины, сколько и истины.       Вновь возвращаясь к Микасе под звуки её нетерпеливых всхлипов, Леви проходился губами по девичьим ногам, целуя кожу на лодыжках, коленках, бёдрах. Сминал в ладонях грудь — то одну, то вторую, целовал живот и таз, коснулся пушистого лобка, пока Микаса под ним тряслась от неутолимого вожделения.       Девичья рука легла на мужской орган, характерно выпиравший за тканью брюк, и тем самым отвлекла Леви от изучения её обнаженного тела перед ним. Её пальцы соскользнули, коснувшись ремня, молнии, снова ненавязчиво задели член; Аккерман закусил губу, вытянув шею.       — Леви, я хочу тебя, — произнесла Микаса, положив свободную ладонь на щеку Леви. Под приглашением её ладони мужчина опустился к девушке, задерживая собственные ладони на девичьих бёдрах. Когда мужчина, сохраняя на лице последние остатки привычного безразличного выражения лица, опустил голову к Аккерман, та переместила ладонь на затылок и задела прядки. Получив удовлетворение от лица Леви, которое искривилось в блаженстве, девушка приблизилась к уху, задела кончиком языка и шепотом добавила: — Внутри.       Увидев твердо стоящий член, девушка ахнула громче, чем хотела бы. Её пальцы сами потянулись к органу, и Аккерман даже не пришло в голову, что такой напор с её стороны смутил брюнета; и она не заметила, если бы пастор не пробормотал просьбу не смотреть на него с таким восторгом.       Микаса вернулась на подушки, потянула за собой Леви и одной рукой обняла его шею, второй взяла орган, направив его внутрь себя. И стоило головке коснуться нежной кожи, девушка уже от самого предвкушения начала терять себя. Обвив мужскую шею обеими руками, Микаса опустила Леви к себе и впилась в губы со страстным поцелуем, пока её щиколотки скрестились за спиной однофамильца.       Сминая губы партнёрши, Леви проникал внутрь неспешно и осторожно, боясь сделать что-то не так, пока Микаса не приостановила поцелуй и не прошептала в губы:       — Не бойся.       Резким движением мужчина вошёл в девушку, и Микаса громко простонала, чуть не разорвав связки.       — Тебе больно? — обеспокоенно спросил Леви. Девушка отрицательно замотала головой, сжав губы. Аккерман коснулся губами влажного лба, убрав прядку, и добавил: — Такая тугая.       Девушка вспыхнула от смущения, но не смогла отвести взгляд, потому как Леви вновь наклонился за поцелуем, одновременно с этим начав двигаться внутри неё.       Она мычала в губы, царапала спину, с силой сжимала ноги, обвив ими туловище. Если они отдыхали от поцелуя, то Микаса давала волю голосу. Воздух незаметно дрожал от вздохов, стонов, рычаний и хлопков от соприкосновений двух тел. И иногда Леви не хотел возвращаться к её губам, а хотел вдоволь насладиться тем, как девушка смотрела на него затуманенными глазами, как тяжело вздыхала, как страстно вторила его имя, переходя от шёпота к крику. Сжав её в своих крепких объятиях, Леви прошептал:       — Моя.       Разрядка наступила быстро. Почувствовав в своём теле что-то неладное, Леви вышел из Микасы и излился ей на живот, невольно рыкнув. Леви упал рядом с девушкой, тяжело дыша. Он долго рассматривал потолок, неохотно принимал мысли, которые возвращались на места. Подперев под голову руку, он обернулся к Микасе, которая с тем же успехом возвращала нормальное дыхание, и принялся костяшками гладить её вспотевшее лицо, руки, живот. Когда рассудок вернулся, а сердце угомонилось, девушка повернулась к мужчине и призналась:       — Я хочу ещё.       Зрачки расширились, и Леви осознал, что поддерживает Микасу во всех её желаниях. Наклонившись к ней, мужчина вновь примкнул к раскрытым девичьим устам, ненавязчиво пригласив её вернуться на его живот. Сев поудобнее, девушка положила ладони Леви себе на грудь и начала покачиваться. И комнату вновь наполнили ноты сладострастия.

***

      Солнечная полоска легла на закрытые веки, и Леви лениво раскрыл глаза. Обычное утро обычного выходного дня: за окном щебечут птицы, двое собачников снова обсуждают премьер-министра возле соседнего крыльца и с трудом просыпается город после бурной пятничной ночи, — мог бы подумать пастор. Как бы оно не так. Рука его неприятно покалывала, а грудь грело не столько одеяло, сколько нечто мягкое и инородное.       Первое, что Леви увидел в этот день — это спящую напротив Микасу. Она теплым дыханием задевала его лицо и щекотала руку, на которую положила свою голову. Свободная ладонь Леви лежала на девичьей талии, и осознание этого факта заставило мужчину чуть прижать девушку к себе в объятье — осторожно, чтобы не разбудить. Микаса слегка поворчала во сне, а после сама прижалась к мужской груди и расплылась в улыбке. Заметив её, священник уже надеялся, что девушка просыпается, но она вновь провалилась в сон, закинув на него ногу и уткнувшись носом в грудь.       Леви находил прекрасное во многом, но ничто не могло сравниться с тем прекрасным, что ему удалось увидеть в это утро. Прекрасное слово «прекрасное» — две «р» растягивают это слово, как бы делая его плавным, длинным. Прекрасное. Прекрасная. Прекрасная и любимая Микаса. Мирно спящая Микаса — она так красива и мила, всё в ней греет его душу и тело, и уже тяжело представить свою жизнь без неё.       Осторожно Леви наклонился к ней и легкими поцелуями коснулся прохладного лба, носа, губ, шеи, плеча. Почувствовал, что с трудом сохраняет самообладание, — обвинил себя в несдержанности. И пока совсем не довел себя до точки невозврата, поспешил встать с постели, заодно чтобы прикрыть шторы и лучи утреннего солнца не разбудили Микасу.       Надев штаны, Леви уже хотел пойти в ванную, как услышал звонок в дверь. Вспомнил: они с Эрвином договорились, что тот приедет с утра за машиной. Цыкнув, Аккерман заодно надел кофту и поспешил на первый этаж, чтобы как можно скорее избавиться от нежеланного гостя.       — Доброе утро, — натянуто улыбнулся блондин, как только Леви раскрыл дверь.       — Да, держи и проваливай, — гаркнул мужчина, всунув ключи от «Ford»'а и уже намереваясь закрыть дверь.       — Это ещё не все, — строго произнес Смит, придержав дверь своей огромной ладонью. — Ты вчера не отвечал на звонки. Скажешь, почему?       Леви закатил глаза, сложа руки на груди, и ответил:       — Я вчера весь день был в приюте, устал, приехал домой — сразу лег спать. Если ты не против, я и дальше пойду отсыпаться, — сказал Леви, взявшись за ручку двери и надавив вперед. Эрвин в свою очередь продолжал упрямо удерживать дверь.       — Карина мне сказала, что ты был с Микасой. И смотрел на неё… «по-особенному». Между вами что-то есть? — нахмурив брови, спросил Эрвин.       — Карине надо давно сходить к офтальмологу, — ответил Леви, ни капли не удивившись шпионским замашкам женщины. — А тебе пора домой…       — Знаешь, на самом деле, это уже неважно. Мы поедем в Ватикан, — ровно ответил Эрвин. — Я вчера был на встрече с кардиналом, он одобрил мою заявку.       Леви растерялся. Он знал, как была важна Эрвину эта поездка, и как он требовал именно его поддержки в этом шаге. Но Аккерман порядком устал быть тенью Смита, всегда стоять где-то за его спиной, мечтать о том же, о чем и он — собственных великих целей не было.       Микаса лениво раскрыла глаза, все ещё ловя носом мужской парфюм. Обнаружив пропажу Леви, девушка обеспокоенно осмотрелась и прислушалась, страшась, что тот избегал её. Однако вскоре до её слуха дошли голоса внизу, и любопытство быстро пробежалось по косточкам. Укутавшись в одеяло, девушка осторожно проскочила в проход и села возле лестницы. Она узнала строгий голос Эрвина и от гнева прикусила кончик пальца. В их с Леви положении от Смита можно ждать только неприятностей. И Микаса не ошиблась, когда услышала разговор о Ватикане.       Молчание Леви резало слух, оно было слишком долгим, и бешеное биение сердца больно отдавало в груди. Вот и наступил конец их недолгой истории, думала брюнетка, уже представляя, в какой привычный ритм вернется её жизнь после расставания с Леви. От этих мыслей стало слишком горько, грустно. Сжавшись на полу, девушка укрылась в одеяло посильнее, наслаждаясь своей последней возможностью вдохнуть «богатый» аромат своего любимого бизнес-пастора. Нет, она не сможет вернуться к прежнему ритму, храня воспоминания о своей первой, чистой, обреченной любви, не сможет забыть его, и после будет искать его образ в других. И однажды наконец-то поймет: она никогда не сможет найти его в других, на то они и «другие».       — Так езжай, кто тебе мешает? — наконец ответил Леви.       — Я рассчитывал на то, что ты поедешь со мной.       — Очень зря. Всего доброго, Эрвин, — произнес брюнет, вновь потянув дверь вперед.       — Эта шлюха вскружила тебе голову, ты потом опомнишься… — не успел Эрвин договорить, как Леви ударил мужчину ногой в грудь, и у него наконец получилось оттолкнуть громадину от двери, чтобы её захлопнуть, чуть не ударив по носу.       Сзади послышалось шуршание, и Аккерман обернулся на звук. Микаса, подобно Сикстинской Мадонне, укрывшись с головой в одеяло, осторожно спускалась по лестнице. Её движения, вызванные страхом запутаться в ткани, были столь изящными и мягкими, что Леви невольно застыл на месте и засмотрелся на печальную девушку. Упадет — он её поймает.       — Всё в порядке? — осторожно спросила брюнетка, коснувшись пола.       Леви сделал шаг к Микасе, обхватил её за поясницу, крепко обнял, поднял над собой, поцеловал в губы. Она не успела ответить, как пастор оторвался от неё и ответил:       — Более чем.