Безымянный

Его комната была скована из страха. Из жизни, которая сводила с ума своей остротой. Она, как иглы, впивалась в каждый нерв. Бессонными душными и липкими ночами комната смотрела на него враждебно: свитер, перекинутый через спинку прикроватного стула, напоминал громадный череп, обтянутый кожей, с искажённой ухмылкой и опустевшими глазницами. Словно напоминание о том, кем он когда-то обязательно станет. Подводило зрение или играло, как кошка с мышкой, воображение? Рисунки, черневшие на стенах, следили неотрывно, ловя каждую мысль. Они тоже знали. Уже собственная комната почуяла этот страх и обнажила клыки. Даже свет луны стал острый, как хирургическая сталь. Стоит ли говорить, насколько был враждебен мир за пределами этих ещё не успевших сделаться родными стен. Одеяло тоже лишилось доверия: оно стало тяжёлым и удушающе жарким. Нестерпимо хотелось пить, но дорога на кухню была непреодолимо сложна. Кто знает, что на этот раз выкинет он, прячущийся за дверью? Надо быть полным идиотом, чтобы попасться на эту уловку. Лучше поесть снега с подоконника, холодного до такой степени, что трудно дышать и болью сводит десна. Боль исцеляет, боль – честная, она не притворяется, как эти стены, изо всех сил пытающиеся убедить его, что они неживые. Но за окном тоже они. Стоят и смотрят, ждут, готовые к прыжку. Они голодны намного больше, чем изнывает от жажды этот бьющийся в лихорадочном трепете комочек. Беззащитный, как слепой котёнок. И всё же… может, попасться на их удочку и зачерпнуть горсть этого искрящегося, облитого жидким серебром луны снега, может, они не ожидают от него такой смелости. Они не догадываются, насколько он хитёр. Больное горло – отличный предлог, чтобы не выходить из комнаты, не встречаться лишний раз с этим лесом. Лесом дрессировщиков и вышколенной ими своры, которая, не сдерживая слюни, бегущие зловонных пастей, только и ждёт тебя, чтобы вцепиться в твои очки, в твою рубашку, в твой некстати дрогнувший голос. Их насмешки впиваются в шкуру, с мясом вырывают клоки шерсти до тех пор, пока жертва не окажется перед ними голой, с обглоданными конечностями. А эта шакалка будет любовно перемывать кости, а после бросит в свою кучу обглоданных и униженных. Как приятно знать, что она уже на том свете, который отвоевала себе долгими непрерывными муками, отправившись туда вслед за этим боровом. Подушка горячо шептала сладким лисьим голосом, что надеется, что следующим будет этот зубастый волчонок, а рядом его блеющий дружок. Каждая частица этой темноты, в которую невозможно вглядеться, которая въелась в каждый уголок комнаты, просит… Она хочет найти его, ворующего этих зверей и листающего их внутренности, как открытую книгу, найти… Помочь она хочет. Это желание бритвой проходи через всё тело. Оно не вынимает липкий ужас перед окружающими предметами. Страх остаётся, но теперь это не слабость, а сила. Они не тронут сразу, если он будет тихим и послушным. Они благороднее своры. Если подумать, они привлекают больше. Лучше откровенная угроза, чем та, что скрыта под маской доброжелательности. Лучше к ним, чем через смолу утра в этот человейник. Не успев закончить эту мысль и черпнуть когтистой ладонью рассыпчатый ворох, как навалилось спокойствие. Значит, всё так и должно быть.