Часть 1
31 января 2022 г., 14:53
Тату-салон с непонятным названием «Nepenthes» был позорным пятном на оживлённой улице, заполненной магазинчиками с товарами для творчества, яркими кафе и кондитерскими. Так считали некоторые особо консервативные хозяева этих заведений, но абсолютной поддержки своему недовольству они не нашли — привлекает такая диковинка туристов, и отлично. Жизнь улицы действительно изменилась после того, как трое неразговорчивых хмурых мужчин выкупили небольшое здание старой швейной фабрики, открыли салон на первом этаже и заселились на второй.
Но что можно ожидать от людей, которые идут сюда, отдают деньги за то, чтоб их тела уродовали? Что можно ожидать от незнакомцев со злыми глазами и кричащими рисунками на теле, которые смотрят на любого человека оценивающе и презрительно? Ясно, что ничего хорошего от такой-то странной публики.
Иногда казалось, что мрачная графитовая облицовка стен поглощает свет и даже делает температуру воздуха вокруг здания на пару градусов ниже. Стылым, могильным холодом веет от этого строения.
Так любит говорить их сосед — пастор небольшой религиозной коммуны, чей магазинчик с необоснованно дорогими атрибутами веры почти упирается в стену салона. Пастор Ли, возомнив себя мессией, ежедневно отправлял в салон своих прихожан со стопкой брошюр о спасении души. Сам боялся идти: его пугали эти люди.
Чон Чонгук всегда улыбался широкой и безумной джокерской улыбкой, и это было жутко. Мин Юнги никогда не разговаривал — лишь хмуро наблюдал и зло щурился. Ким Намджун же смотрел на пастора своими холодными акульими глазами так, словно знает всё: от его непристойных мыслей и до самого маленького грешка. Верно говорят, что обсидиан — это обломки когтей дьявола, именно вулканическое стекло напоминало пастору чёрные внимательные глаза Кима.
В один из дней эти надоедливые визиты краснеющих сектантов остановил Юнги. Он брал брошюры и взамен заставил взять скидочные купоны на интимный пирсинг и подборку эскизов тату с ограничением «18+». Больше их не беспокоили, и жизнь вернулась в спокойное и размеренное русло.
Старые клиенты оценили удобство и простор нового салона, а на безупречную репутацию, непревзойдённое качество и красоту рисунков потянулись клиенты новые.
Чон Чонгук создавал шедевры — факт. Он словно знал, что именно подойдёт человеку, словно видел все трещины, раны и сомнения, которые наполняли что-то ищущую душу, которая в поисках пришла к нему, Чонгуку. Знал и рисовал, создавал единственный в своём роде рисунок и всегда угадывал, всегда восхищал. Каким-то образом художник наполнял эскиз неочевидными, но такими глубокими посылами и смыслами, что понимал их полностью только заказчик. Понимал и начинал смотреть на Чона с опаской: «как у него это получается, как он понял меня лучше, чем я сам?». Такая прозорливость всегда немного пугает. Чонгук говорит, что это просто интуиция, чутьё, контролируемая эмпатия. И молчит о том, что это ещё и тонны грязи, боли, слёз и отчаяния, которые ему и братьям пришлось пережить, вынести и победить, что оставило после себя опыт.
Если бы Мин Юнги родился лет двести назад, то в настоящем в музеях висели бы полотна его руки, а Джоконда считалась бы дилетантской мазнёй. Он и сейчас мог бы занять свою нишу среди современных художников, но не заинтересован в этом. Юнги предпочитает живые холсты. Человек дышит, двигается, никогда не пребывает в покое — эта жизнь, эти движения оживляют написанные Мином картины, изменяют их при каждом взгляде. Это и есть искусство для Мин Юнги. Он молчит почти всегда, а при работе произносит всего несколько слов, и то — только чтоб указать клиенту, как расположиться. Многие думают, что его скупость в словах связана с тем, что он разговаривает через татуировки, через свои живые картины. Можно мастерски скопировать картинку, но если ты не знаком с заложенным в ней чувством, эмоцией и посылом, то получится только жалкая подделка. Юнги знаком со всеми эмоциями и чувствами, он узнаёт их в эскизах Чонгука и переносит на чужое тело, не теряя ни капли. Он молчалив с чужими, а для близких у него всегда есть слова: громкие, добрые, злые, тихие, переплетённые с ругательствами или наполненные нежностью. Много слов, но только для своих.
Намджун универсален — он бьёт не менее прекрасные татуировки, но предпочитает работать с пирсингом. Говорит, что дырки любит больше, чем рисовать. Как и Чонгук, Намджун знает, как весь процесс можно сделать быстрым. Он словно бы забирает себе часть боли. Он знает, когда нужно сделать больно, и делает. Он просто знает, как и кому этим доставить удовольствие, и делает. Странно, что на теле Кима есть тату, но нет проколов, кроме нескольких колечек и гвоздиков в ушах. Иногда старые татуировки исчезают, и на их месте появляются новые. Или же кожа остаётся нетронутой. Юнги и Чонгук называют это «странной терапией Намджуна». Когда тот побеждает какого-то своего внутреннего демона, он удаляет старую татуировку в несколько подходов лазером без обезболивания процесса — не считает это нужным. После лазера обработанный участок тела при заживлении становится бугристым и грубым, покрывается корочкой, а после иногда под обновлённой нежной кожей насмешливо просвечивают чернила: «Мы здесь, ты можешь избавиться от рисунка, но ты не избавишься от того дерьма, которое так бережливо накапливал в себе». Но он упрямый, он пытается, и ненужный процесс ненужного очищения от воображаемой внутренней грязи продолжается.
В этот салон нельзя прийти с картинкой из интернета. В этот салон, среди прочего, приходят за уникальностью и получают её. Приходят, чтобы обнажить душу под гипнотическим взглядом Чонгука; чтобы стать живым холстом для завораживающих волшебством рук Юнги; чтобы отдать немного своей боли Намджуну; чтобы выйти немного более цельным, чем был ранее. Люди приходят, чтобы стать сильнее, словно татуировки — это шаманские знаки и обереги. Это, конечно же, не так, ведь рисунки не имеют магической силы, хотя с этим утверждением и поспорили бы многие клиенты «Nepenthes».
Одни люди приходят за красотой и болью и находят их. Другим не нужна красота — они приходят за удовольствием и тоже находят его. И нет, тут не предоставляют услуги сексуального характера — это просто такой себе бонус, доступный не каждому. Секс и немного боли, если хочется именно этого. Здесь никому не делают больно физически беспричинно, здесь дарят наслаждение без обязательств. Позволяют пройти вглубь салона, в небольшую комнату отдыха, лишь раз или два. Тут не ищут постоянства — слишком уж много красивого вокруг, слишком много тел, которые хочется подмять, подчинить, испробовать и попрощаться. Таким гостям проведённое в салоне время остаётся только волнующими воспоминаниями о сильных руках старших мастеров и о немного сумасшедшей улыбке младшего.
***
Салон закрыт, но небольшую комнату отдыха размером три на четыре заполняют тяжёлая музыка, стоны, рык разных интонаций и голосов, сигаретный дым, запах секса и алкоголя. Бордовые стены в полумраке кажутся чёрными и сужают пространство до трёх обнажённых тел. В комнате ничего лишнего: диван, кресло, холодильник, стол и панель телевизора на стене. В центре стоит банкетка, а на ней — худощавый блондин на четвереньках, в которого с двух сторон вдалбливаются Намджун и Юнги. На его спине и лице грязные разводы подсохшей спермы вперемешку с пеплом. Он падает на тело парня от зажатой в губах Намджуна тлеющей сигареты. Его поясница блестит от пота и пролитых от резких толчков пива и рома — парень ощущает себя восхитительно грязным. Это второй заход, а первичный голод уже утолён. Намджун механически двигается, лениво вбивается в задницу скулящего от удовольствия партнёра, затягивается, выпускает кольцо дыма в потолок. Пепел снова оседает на потной коже, и это даже красиво. Юнги, сжимая блондина за волосы на затылке, неспешно скользит в его глотке и ускоряет заданный темп — тот причмокивает, стонет с членом во рту, сосёт усерднее. Намджун ухмыляется и тоже начинает двигаться быстрее. У них полная гармония движений, они перекатывают, подталкивают друг к другу парня, словно мячик. Они словно живая колыбель Ньютона — делятся силой и энергией друг с другом и принимают отдачу. Чонгук, их радость, их младший и любимый брат, их сокровище, часто говорит, что это даже не секс, они не сексом занимаются, они просто дрочат себе другим человеком, кончают и выставляют за дверь, чтобы больше не встречаться. Все трое называют таких одноразовых партнёров рыбками, они мимолётны. Эта обитая толстой кожей банкетка видела много таких парней и девушек. Кожа прощает многое, но не всё, и на ней навсегда остались въевшиеся и плохо отмытые пятна спермы, алкоголя и крови. И нет, здесь не играют в настолько жестокие игры. Это кровь Чонгука. Однажды пьяный Юнги разбил ему нос. Он переволновался тогда, так как Чонгук загулял на два дня и не давал о себе знать, а когда вернулся — Юнги не сдержался и ударил младшего. Явно уставший парень стонет протяжно и кончает на многострадальную кожу, трясётся от оргазма в судорогах, сжимается, и Намджун начинает вбиваться яростнее, сильнее, ему нравится эта узость. Он мощным рывком входит, рвано выдыхает сквозь зубы и кончает в презерватив. Юнги следует за ними, выскальзывает из горячего рта, парой движений доводит себя и с хриплым «су-у-у-ука-а» пачкает лицо парня жемчужной спермой. Блондина потряхивает, он жмурит глаза в удовольствии, ловит последние послеоргазменные волны и облизывает губы, слизывает тёплое семя. Отработанным движением, даже не целясь, Намджун закидывает использованную резинку в мусорное ведро. Пока Юнги натягивает джинсы, он хлопает распластавшегося на банкетке парня по красной ягодице: — Ты прелесть. Сходи в душ, я вызову тебе такси. Он надевает спортивные штаны и футболку, кидает Юнги его толстовку и сыто ухмыляется, когда румяный парень на нетвёрдых ногах собирает с пола разбросанные вещи и плетётся в душ со смущённой улыбкой. Он так хотел попасть в эту комнату, он так удовлетворён и счастлив сейчас, очень доволен. Жаль, что только на один раз. Намджун снова закуривает, делает музыку тише и открывает окно, чтобы хоть немного прогнать этот уже раздражающий тяжёлый запах. — А он хорош. Только имя этой рыбки не помню, — подаёт голос Юнги. Он расслаблен, щурится довольно, как сытый кот, который сожрал или просто убил мышь, ведь был не голоден. Выгибается плавно, хрустит позвонками, разминает шею. Натягивает стоптанные кеды и усаживается на диван, делает пару глотков пряного рома из открытой бутылки. Эту гадость пьёт только Юнги, Намджун отдаёт предпочтение виски и пиву, а Чонгуку по душе всё, кроме рома. — Влюбился? Хочешь записать его номер? — лениво тянет Намджун. Он прекрасно знает, что Юнги не нужен номер очередной рыбки. Юнги хмыкает и кидает пробку от бутылки Намджуну в лицо, тот ловко ловит её прямо у глаз и хохочет, откидывая голову назад. Для Юнги любовь — это единственное чувство, которое не поддаётся пониманию, и в своих живых картинах он заменяет её смесью желания, жадности, одержимости и, как ни странно, умиротворения. Любовь к другому человеку, за границами их семьи — это что-то неизведанное, нереальное и ненужное. Чистый, причесанный и одетый блондинчик возвращается из душа. Он немного мнётся, хочет что-то сказать, но Намджун успевает первым: — Такси ждёт, красавчик. Было здорово, мы позвоним, если соскучимся. — Но вы не соскучитесь, — утверждает парень мягко, прекрасно понимая, что так и есть. — Жаль, было ахуенно. — Скорей всего. Пока, рыбка, — прощается Юнги. Парень прощается взмахом руки и идёт через приёмную к выходу, на улице уже ждёт машина. — Понятливый. Мне нравится, — мурлычет Намджун и сохраняет контакты блондина. Юнги на это удивлённо приподнимает бровь, но ничего не говорит. Они собирают свои вещи, выключают музыку, включают сигнализацию и поднимаются на жилой этаж. Время близится к часу ночи, но в гостиной слышны звуки выстрелов, взрывов и смех Чонгука — младший не спит, играет, паршивец, опять не добудишься утром. Намджун и Юнги оба треплют Гука по лохматой голове, тот уворачивается, но это бесполезно. Он сидит на полу напротив большого телевизора с застывшей картинкой, в пижаме Хэллоу Китти, с джойстиком в руках и почти пустой бутылкой пива рядом. Есть у Чонгука какая-то необъяснимая тяга к дурацким пижамам, и братья считают это милым. Чонгуку двадцать шесть, и он на три года младше Юнги и Намджуна. Их самое большое сокровище. Никто не мог бы представить наглого и самоуверенного Чонгука в пижаме с Хэллоу Китти, но вот он сидит, морщится и тянет недовольно: — Фу, хёны. От вас воняет потрахушками и бухлом, могли бы хотя бы в душ сходить и не портить воздух дома. — Не завидуй, мелкий, — бросает Юнги и скрывается в своей комнате. Намджун же просто со спины показывает средний палец и тоже покидает гостиную. Чонгук с облегчением выдыхает: все дома, все в порядке. Нельзя сказать, что он хочет контролировать братьев или нуждается в постоянном их присутствии, но всё равно спокойнее, когда он знает, где они. Многолетняя привычка: перед сном убедиться, что братья рядом. Чон выключает телевизор, выкидывает пустую бутылку, гасит свет и плетётся в свою комнату. Замирает у двери и орёт одновременно с Намджуном: — Спокойной ночи! — и смеётся от такой привычной синхронности, а в своей комнате хохочет Намджун. — Спокойной ночи, придурки! — кричит из своей комнаты Юнги. Братья рядом. Но так было не всегда. И братьями они были не всегда.***
Намджун одновременно лишился обоих родителей в аварии, когда ему было десять. Так и попал в приют, где крепкого мальчишку пытались сломать, подмять, использовать, но у воспитывающихся там зверёнышей это так и не получилось. Ему нечего было больше терять, он быстро понял, что остался один и что нет времени оплакивать потерю, — нужно выживать и становиться сильным. Он дрался подло, не брезгуя даже самыми грязными приёмчиками, и после нескольких потасовок от него отстали. Намджун сохранил себя, сохранил свою физическую невинность, но утратил душевную, связанную с детством. Но он не жаловался, а жадно брал любые знания и опыт, до которых мог дотянуться. За полтора года он так ни с кем и не сблизился, перестал пытаться, но к ним добавили новенького — и всё изменилось. Ким встретил Мин Юнги в убогой, полупустой библиотеке приюта. Он часто видел тощего мальчишку со злыми глазами, которого перевели пару месяцев назад. Он всегда одевался в одежду на несколько размеров больше и был неизменно молчалив. Несколько недель они просто сосуществовали рядом среди книг и никогда не разговаривали — Намджун тогда вообще не слышал ни разу, как Юнги говорит. Они начали обмениваться книгами, обсуждать их, хотя на обсуждение это не очень похоже: когда один высказывается, а другой или согласно кивает, или кривится, если не согласен. Они ни с кем больше не общались, предпочитали держаться вместе. В тишине или под монологи Намджуна, ведь Юнги продолжал молчать. Неуклюжий крупный тугодум и тощий тихий пацан никого не интересовали. И их это устраивало. Вот только всегда найдётся кто-то, кто считает, что ты не можешь, не должен жить спокойно, не заслужил. Слишком тихий, слишком большой, слишком маленький, слишком любой. Не отличайся, сука, будь как все. Намджун начал думать, что Юнги немой, но это не проблема — он привык к его присутствию, и казалось, что Мин всегда был рядом, всегда стоял за его плечом молчаливой тенью. Юнги для Намджуна был чем-то вроде островка спокойствия в этом нищем бюджетном приюте, куда отправляли бесперспективных и никому не нужных отбросов, которыми они и являлись для чистенького общества. Слишком взрослые для усыновления, слишком своевольные и себе на уме. Человеческий мусор. Однажды Ким проснулся среди ночи от невнятных звуков возни из общей ванной комнаты. Он хотел было повернуться на другой бок и попытаться заснуть, но зацепился взглядом за пустую кровать Юнги. Он снова услышал шум, какой-то смех и голоса. Мин мог встать среди ночи в туалет, но он ни с кем не общался. У Намджуна живот скрутило холодом от дурного предчувствия, он вскочил и рванул в общую ванную. Их было трое. Один прижимал Юнги спиной к себе и зажимал ему ладонью рот, двое стояли по бокам и предвкушающе ухмылялись. Такое уже случалось с другими, в этом заведении сложно что-то скрыть. Они уже не дети, хоть и выглядят так, застряли где-то посередине изломанного и извращённого взрослыми мира. Тут дело не в сексе, не в желании получить удовольствие, дело во власти. Дело в желании подавить, наказать, уничтожить и указать этой гордой швали её место. А место это внизу, в грязи — пусть барахтается и не смеет поднимать глаз. Намджун застыл, на пару секунд впитывая образ друга, от которого волнами шли удушливый страх, отчаяние и злость. Юнги мычал в чужую ладонь, дёргался, он слаб по сравнению с этими гиенами, но он делает рывок и впивается в зажавшую рот руку. Кровь течёт по подбородку красными дорожками, а пацан высоко взвизгивает, и это звучит как сигнал. Намджун кидается на ближайшего ублюдка, бьёт его хаотично, отчаянно, разбивает больше не ухмыляющиеся губы. Теперь и его руки окрашиваются красным. Юнги хрупкий, но быстрый и испуганный — это придаёт ему сил, и он хватает того, что баюкает укушенную руку, за волосы и со всех своих небольших сил впечатывает коленом в пах. Тот уже даже не кричит — скулит от боли. Юнги валит его и пинает, старается обездвижить, но тапочки давно слетели, а голыми ступнями много вреда не причинить. А Намджун уже свалил на грязный пол соперника и колотит его остервенело, но пропускает удар чем-то острым в бок — он забыл про третьего. Боль отрезвляет, Ким не знает, насколько глубоко его пырнули. Перед глазами плывёт, но ему плевать — тут слабый Юнги, он не может отключаться. Он замахивается и со всей силы бьёт третьего, ломает ему нос, и пока тот хватается за лицо — бьёт ещё несколько раз в голову, и противник падает. Намджун со всей силы наступает упавшему на кисть и давит, давит, давит до восхитительного хруста, заносит ногу над головой, но его хватает Юнги и за руку тащит из ванной прочь, подальше из этой комнаты. Первая драка, из которой они вышли победителями и связались страхом и кровью намертво. Они бегут вверх на технический этаж, у Кима под рукой мокро и горячо — он прижимает ладонь к пульсирующему болью боку и шипит сквозь зубы. Мин затаскивает их в каморку, в которой хранится разный ненужный хлам и инвентарь для уборки, дёргает за шнур выключателя, и комната озаряется неярким светом. Он стаскивает с бледного Намджуна футболку с расползающимся кровавым пятном на боку, поворачивает того к тусклому источнику света и с огромным облегчением хрипло выдыхает: — Хуйня. Просто царапина. Глубокая, но царапина, ты будешь в порядке. Боль отходит на второй план, а на первый выступает удивление — Юнги говорит. Он ещё что-то бормочет, когда шарит на полках в поисках хоть чего-то для перевязки, а Намджун улыбается, ведь Юнги заговорил с ним. — Не ходи один ночью, буди меня. — Хорошо, — Мин кивает и начинает заклеивать порез скотчем, предварительно прижав какой-то тряпкой. Они пойдут в медпункт только после того, как рана воспалится и у Намджуна поднимется температура из-за заражения. Его оставят на несколько дней, пропишут капельницы, и Юнги будет всё время рядом. Он сбегал после отбоя и оставался спать под боком Намджуна на узкой койке медпункта, и всем было плевать, такие тут порядки. Никто не искал тех, кто покалечил троих задир, а те молчали и только злобно посматривали на виновников, ведь было обидно — их было больше, а оно вот так погано вышло. Никто не любит проигрывать. Юнги ходил задумчивый, хмурый и часто терялся в мыслях, что начало беспокоить Кима. Он думал, что друг боится повторения, и старался не отходить ни на шаг. Иногда Мин пропадал на пару часов, и Намджун не находил себе места от дурных мыслей и бесился от того, что не находил Юнги, когда искал. В один из таких дней Юнги сам застаёт Намджуна во дворе с книгой. Он падает рядом на траву, закидывает руки за голову и невероятно довольно жмурится летнему солнцу. Намджун откладывает книгу и с подозрением смотрит на друга: — Что происходит? — Завтра узнаешь. Всё завтра. Намджун любопытный, но он знает, что нет смысла требовать ответа, — Мин всё расскажет, но только тогда, когда посчитает нужным. Утром всех воспитанников собирают перед директором, который вещает о том, что в приют едут спонсоры и все должны выглядеть прилично. Намджун полусонный, он не слушает, но из мыслей его вырывает жалобное поскуливание со стороны. Он оглядывается и натыкается взглядом на Мингю, который вертится на месте, притопывает, падает на пол и уже не скулит, а начинает орать и стаскивать кеды. Рядом удовлетворённо улыбается Юнги. Оказывается, Юнги не боялся повторного нападения, Юнги планировал. Мин искал способ, чтобы показать всем, что он не так уж и слаб. Не нужно трогать их с Намджуном — безнаказанности не будет. Искал и нашёл. Он заметил концентрированную щелочь ещё в ту ночь в захламленной каморке. Заметил и задумался. Её использовали для прочистки труб и всегда заставляли приютовцев надевать перчатки, чтобы не обжечь руки. Мысль формировалась, зудела, требовала выхода, и Юнги начал действовать. Нужно было провести пару экспериментов, чем Юнги и занялся — он отращивал ногти, срезал их и пару прядей волос, помещал в щелочной раствор. Ему нужно было понять, как эта едкая херня действует на органику. Он даже капнул на руку раствором и расстроился, когда ничего не почувствовал. И почти заорал, когда через несколько секунд начало нещадно жечь. В итоге получился крутой волдырь, и нужный день был выбран. Юнги не спал всю ночь, ворочался, прогонял сон сильными щипками и потеющими от волнения руками комкал простыню. Когда небо только начало светлеть, он поднялся, на носочках прошёл в дальний угол общей спальни к кровати Мингю и взял его кеды. Он поморщился от дурного запаха, который шёл от обуви, выскользнул из комнаты и рванул к каморке, стараясь не шлёпать громко босыми ногами. Тихонько закрыв дверь, он вытащил заваленную хламом коробку, достал и надел перчатки, поставил на перевёрнутую коробку кеды и начал осторожно обрабатывать внутреннюю часть обуви. Он всё рассчитал: скорость высыхания, интенсивность воздействия раствора на кожу и время на сборы к собранию с директором. Спрятал кеды так, чтоб Мингю не сразу их нашёл, Юнги просто не оставил врагу ни единого шанса, чтоб тот сменил обувь. Он с жадным удовольствием наблюдал, как тот мечется, ищет пропажу, а потом быстро надевает и несётся в зал. Как и предполагал Юнги, ловушка захлопнулась через пару минут — и вот уже Мингю катается по полу и воет, будоража детей и воспитателей. Он получил несколько глубоких химических ожогов, да у него даже несколько ногтей слезло, и Юнги был счастлив. Через пару дней он подошёл к страдающему от постоянной боли Мингю: тот сидел в старом инвалидном кресле, ходить не мог — было очень больно. Юнги наклонился к удивлённому пацану и с жуткой улыбкой прошипел тому в лицо: — В следующий раз это будет твоя подушка, а не обувь. Не заставляй меня повторять, оставь мелких и нас с Намджуном в покое. С Намджуном Юнги понял, что он теперь не один. С Юнги Намджун начал понимать, что физическая сила — это важно, но не главное. Когда Мин рассказал про уже исполненный план мести, Ким его ударил. Не сильно, просто ткнул кулаком в плечо от злости. Юнги сник, решил, что Намджун разочарован и не одобряет, но тот очень даже одобрял его поступок. Он разозлился из-за того, что Юнги не посвятил его в свою месть и делал всё один, а это опасно. — Напоминай мне почаще, чтоб я с тобой не ссорился, — буркнул Намджун и впервые в жизни увидел, как Юнги широко улыбается. — И никогда больше ничего не скрывай от меня. Им было по тринадцать тогда, а в четырнадцать они начали планировать побег. Они сбежали в шестнадцать, украв свои документы и накопив достаточно денег, чтобы не сдохнуть с голода первое время. Они банально воровали у воспитателей и никаких мук совести не испытывали при этом, ведь у них была цель. Когда звериное чутьё, которое вырабатывается у каждого ребёнка, воспитанного государством, начало орать, что продолжать в том же духе — опасно, они нашли другие способы заработка, более честные. Никто не держал детдомовцев взаперти, они свободно передвигались по городу, и Ким с Мином облюбовали рынок. Они предлагали помощь всем продавцам, и сердобольные женщины и мужчины частенько разрешали мальчишкам расфасовывать овощи и фрукты, мыть, отбирать гнильё, чистить загаженный за день прилавок и платили за это. Не очень много, естественно, но в приюте их кормили и одевали, а больше тратить деньги было некуда, и вот так, копеечка к копеечке, у них и получилось накопить небольшой запас. В конце зимы они ушли. Прихватили с собой всю тёплую одежду, которую смогли унести в украденных сумках из комнаты воспитателей. Там же взяли и продукты, которые обнаружили в шкафчиках, и так, по мелочи: кусок мыла, зубную пасту, чей-то комикс и календарик с котёнком. — Заведу такого же, когда у нас будет дом, — сказал тогда Юнги, и Намджун согласился. У них с Юнги обязательно будет дом. Большой и тёплый, с отдельными комнатами. Этот дом будет безопасным. Они немного перестарались. Эти мальчишки планировали только замести свои следы и скрыть пропажу документов, но случайно сожгли часть административного здания вместе с картотекой. А ведь хотели просто устроить маленький пожар, но вышло так, как вышло, и они в ужасе бежали от горящего здания. А на следующий день не могли дождаться, когда выйдут свежие газеты, ведь там должны были писать о пожаре. И о нём писали. Они выдохнули одновременно: никто не погиб. Вероятность того, что они могли кого-то убить, придавливала к земле, а страх не давал дышать, но всё обошлось и даже нашлись спонсоры, которые прониклись бедой и обещали сделать ремонт во всём приюте. — Уроды. Пусть спасибо скажут, — фыркнул тогда Намджун, и они двинулись в новую жизнь.***
За год их знатно помотало по улицам Сеула: двум подросткам очень сложно выжить, но они не сдавались. Все планы улетели в дыру, стоило им только столкнуться с реальностью и испробовать все её гадкие подарки, словно даров этих и так мало было в их жизни. Но иногда жизнь щедрилась и на что-то хорошее. Так их и стало трое. Деньги таяли, надежда на лучшее — тоже. Намджун вытянулся, окреп и хоть и был почти болезненно худ от недоедания, но силой обладал и это помогло периодически подрабатывать на стройке и других работах, где требовалась хоть какая-то выносливость. Намджун работал ради Юнги, ради себя, ради цели. Юнги тоже стал выше, но оставался таким же хрупким и слабым, что не помешало упрямому Мину вносить свой вклад в общий мизерный бюджет. Он проводил все дни на рынках и подвязывался на уже знакомую работу: за копейки носил тяжёлые сумки покупателей, помогал продавцам, был услужливым мальчиком на побегушках. Юнги ненавидел пресмыкаться, но голод ненавидел больше. Они были благодарны за любую возможность заработать, ведь конкуренция велика — они не единственные беспризорники на улицах шумного города. Та весна, первая их весна на улице, была самая сложная, но ни у одного из них даже не возникала мысль о возвращении в приют. В удачные периоды они позволяли себе переночевать в общественной сауне хотя бы раз в неделю. Это стало почти необходимостью: нужно было помыться и хоть немного выгнать из себя холод, который селился внутри с осенью и не отступал до самой весны. Им повезло с жильём, хотя и далеко не сразу: подслеповатая старуха разрешила двум подросткам поселиться в надстройке на крыше дома. Денег она не брала, за крышу над головой просила ухаживать за маленьким огородом и выполнять работу по дому. Да и не стоила эта вечно продуваемая ветром коробка каких-то денег, но определённо стоила труда, им очень повезло. Куб три на четыре метра вмещал в себя одну комнату и туалет с унитазом и сливным отверстием для воды в полу — почти хоромы для двух взрослеющих пацанов. Как могли, они утеплили стены, забили паклей все щели, вымыли всё дочиста и стали жить. Хозяйка отдала пару старых футонов, старую одноконфорочную плитку и немного ломанной мебели, которую Намджун починил, и они обживались. Им не нужно было много, в комнату много и не поместилось бы. Однажды они возвращались после тяжёлого дня на стройке. Начальник Намджуна разрешил привести Юнги, и день прошёл отлично: они многое успели, хоть и задержались допоздна, но оплата того стоила. Они хотели пройти мимо, когда услышали ругань и звуки драки в переулке, но не прошли. Юнги, словно по наводке, не скрываясь, ломанулся в темноту, замер и пошатнулся от толчка в спину — спешащий следом Намджун впечатался в него. На асфальте, среди мусора и битого стекла, лежал, сжавшись в комок, подросток в уже изодранной грязной одежде. Он смутно знаком Юнги. Два парня постарше с гиканьем и смехом уже откровенно издевались над упавшим — вяло врезались тяжёлыми ботинками в рёбра, приподнимали за шкирку и швыряли об стену. У пацана голова была в крови, разбиты костяшки, у двоих нападавших — следы крови на лицах, и один из них периодически вытирал кровь с губ. Жертва отбивалась, но у него не было ни единого шанса против двоих. Они взрослее, сильнее, крупнее, слишком молоды, им можно дать по восемнадцать, но уже хищники. Сплюнув кровь, один из них наклонился и приподнял голову жертвы: — Я сначала продам тебя любителям красивых мальчиков, тебя по кругу пустят, крысёныш. А потом продам твои органы. Они могли пройти мимо. К чему вмешиваться и рисковать? Но не прошли. Давние события ещё свежи в памяти Юнги: такой же звериный смех, и такой же страх, и обреченность, и злость, и отчаяние, и безнадёжность, и ярость бессилия. Но тогда пришёл Намджун, а кто пришёл бы к этому пацану? Никто. В другой жизни — никто. А в этой — пришли Намджун и Юнги. Намджун, наполненный злостью и воспоминаниями о той же ванной и испуганном Юнги, без единого звука кидается на ближайшего нападавшего, а Юнги не отстаёт и врезается во второго. Они знают всё о подлой драке без правил — жизнь научила. Мин бьёт противника в самые болезненные точки — в пах и по почкам, — тот валится на асфальт, и Юнги так же, как и нападавший ранее, пинает того в рёбра, но со всей силы, снова и снова. Он сильнее теперь, может за себя постоять или за кого-то, кто слабее. Намджун своего хлопает с размаха по ушам — оглушенный противник вскрикивает, у того тонкой чёрной в темноте струйкой бежит кровь. Он немного дезориентирован, но Намджун не даёт ему опомниться и просто сбивает с ног сильными ударами крепко сжатых кулаков. Никакой честной драки ублюдкам: у Кима в кулаке зажаты ключи, он наносит резкие хаотичные удары по корпусу и оглушает противника не сильным, но действенным ударом в голову, а тот теряет сознание. Пока один в отключке, а другой еле шевелится и не может разогнуться, Юнги подбегает к избитому мальчишке и пытается поднять: — Давай, пацан, нужно валить. Тот дёргается от прикосновения, смотрит на Юнги дико, пытается вырваться. — Да блять. Ты знаешь меня, мы виделись на рынке, давай, нужно сматываться. В широко распахнутых глазах мелькает узнавание, пацан хрипло шепчет «рюкзак, забери рюкзак» и сам пытается подняться, но от боли во всём теле пошатывается. Намджун хватает старый рюкзак, который валяется рядом, закидывает руку мальчишки себе на плечо, с другой стороны пристраивается Юнги, и они несутся к дому, петляя по тёмным улочкам. Они еле затаскивают ослабевшего парнишку на крышу, заходят домой и валятся втроём на старые футоны. — Пацан, ты живой? Может, тебя перед травмпунктом выкинуть? — Намджун тормошит находку, ощупывает на предмет каких-то переломов. — Там нормальный док сегодня, он подберёт, проверит тебя. Как ты, пацан? Парнишка мотает головой, делает глубокий вдох, проверяет, целы ли рёбра, ощупывает всего себя, насколько может дотянуться: — Не надо, я полежу и пойду, просто синяки, — его голос слаб, но звучит упрямо. — Придурок, тебе есть куда идти? Ты на базаре ночевал под лавкой, я видел, — хмыкает Юнги и поднимается, подходит к ящику, что заменяет холодильник, роется там. — Я Чонгук, а не придурок, — поджимает губы упрямец, пытается приподняться на локтях, но стонет и валится обратно. — Ты придурок, Чонгук, — парирует Намджун. — Кто ночью шарится один? Лежи, блять, сейчас накормим, только кровь смыть надо. Им ли делиться едой, которая и так достаётся сложно и адским для подростков трудом? Они не думают об этом. Они могут помочь и помогают. Да, возможно, где-то в дальних и тёмных уголках души лелеют мысль, что сука-карма за правильный поступок наконец подкинет им что-то хорошее. И сука-карма подкинула, но решила не напрягать фантазию, ведь вы в ответе за тех, кого спасли. Вот вам Чон Чонгук, такой же мусор, как и вы, не благодарите.***
Чонгук ушёл через два дня. Забрал свой рюкзак и вещи Юнги, которыми тот поделился взамен испорченных, рваных шмоток Чонгука. Чон был не очень разговорчив, не доверял, опасался чего-то, что и понятно, учитывая то, какую жизнь он вёл. За вещи или просто в благодарность оставил порванную женскую золотую цепочку, которую украл и берег на чёрный день. Смешно, для него каждый день — чёрный. Вечером, придя с подработки, Юнги только хмыкнул и убрал украшение в кривой пластиковый комод. Уход Чонгука вызвал в парнях противоречивые чувства — облегчение и беспокойство. Пацану на вид было лет тринадцать, куда ему одному? Как он вообще выжил такой? Слабый, с этими своими глазами Бэмби, не способный к тяжёлой работе, сколько он ещё так протянет вообще… На рынке Чонгука не видели несколько дней, глазастый и худой пацан не появлялся, Юнги спрашивал. Через неделю его заметил Намджун — Чонгук, всё ещё в одежде Мина, оставил тяжёлый рюкзак у мусорки и рыскал возле уже закрытых овощных рядов в поисках хоть какой-то еды. Намджун наблюдал за ним и с неудовольствием отмечал новые изменения: яркий свежий фингал под глазом и растянутый ворот футболки, словно кто-то тянул резко и чуть не порвал. А вот посветлевшие уже знакомые синяки радовали. Намджун осторожно подошёл, боялся спугнуть, взял рюкзак и просто сказал: — Пойдём домой, Чонгук. И они пошли. В небольшую бетонную коробку на крыше, которая стала их первым почти домом. Теперь уже для троих.***
История Чонгука банальна: мать сбежала в поисках лучшей жизни, где сыну и мужу места не нашлось, и они остались вдвоём. Отец, вечно пьяный, совершенно забыл, что у него есть Чонгук, предпочитая сыну соджу и таких же вечно под градусом друзей. Мальчик старался не винить мать, ведь он и сам сбежал бы, если бы мог, но он не мог. Он всего лишь ребёнок. Когда родитель вспоминал о мальчишке, его внимание расцветало на хрупком теле фиолетовыми синяками и алело распухшими от пощёчин губами. Слишком уж был похож на мать, сучье отродье. Чонгук старался не появляться дома, старался учиться хорошо ради матери. А вдруг она вернётся за ним? Вдруг увидит, какой у неё хороший сын, такой старательный, так хорошо учится, а учитель вообще говорит, что у него талант к рисованию. Увидит и заберёт. Он стойко терпел все унижения, все обидные смешки и тычки, все насмешки из-за старой одежды маленького размера и запаха бедности. Бедность тоже пахнет — воняет пылью, обречённостью и беспомощностью. В тёплую погоду было спокойнее и легче, можно было переночевать на улице, забившись в какой-то тёмный угол. Зимой было сложнее — приходилось возвращаться домой и прятаться, сидеть тихой мышкой, чтоб мужчина, который был его отцом, не нашёл, не сорвался, не избил. Именно дома, спрятавшись в подвале, Чонгук признавал, что никто за ним не вернётся. Матери плевать, отцу плевать, Чонгук один. Он был один, пока не встретил Юнги и Намджуна. Он так не хотел уходить тогда, но понимал, что он обуза для этих таких взрослых и сильных в глазах Чонгука парней. Это были самые спокойные два дня за последние пару лет, Чон впитывал в себя эту нежданную безопасность, чтобы насытиться, чтобы хватило подольше. Этого чувства хватило на пару часов, но он понимал, что его возвращения никто не ждёт, он не нужен и там. Он не знает, почему пошёл за Намджуном тогда, во вторую встречу. Может, просто хотел вернуть то спокойствие и отсутствие страха хоть на минутку. Или, может, он просто больше не мог быть один. Чонгуку четырнадцать, Юнги и Намджуну почти восемнадцать. И в тот день, когда вернулся Чонгук, они начали становиться семьей.***
Чонгук учился. Хёны настаивали на том, что школу нужно закончить. Младший поначалу спорил, говорил, что он тоже может работать и пополнять общую копилку, но старшие были непреклонны. Как-то незаметно, но естественно пространство маленькой комнаты начало заполняться вещами Гука. На стенах появились его рисунки: они были хороши, у парня действительно талант. Он всегда что-то чиркал в блокноте и с каждым днём наброски становились увереннее, детальнее, глубже. Намджун притащил низкий столик и сколотил полку, так у Чонгука появилось своё место для вещей и учебников. Неожиданно для самого себя и для всех, живописью заинтересовался Юнги. К этому увлечению присоединился и Намджун, но если для него это просто хобби, то для Мина и младшего это определённо была страсть. Им, Намджуну и Юнги, повезло встретить Чонгука — он вошёл в их жизнь, как недостающий кусочек пазла, и теперь картинка была полной. Младший раскрывался по чуть-чуть, по капельке, оттаивал и затапливал сердца старших нежностью, радостью и теплом. Всем троим не хватало в жизни счастья и какой-то стабильности. Они обрели это всё, когда появился Чонгук. Такой светлый, яркий, не замаравшийся, не утонувший в ненависти к миру и людям за всю ту боль, которую подарил этому ребёнку мир. Через полгода к ним прибился Джухон. Его тоже приняли и впустили в уже уютный дом на крыше. Но что-то мешало принять этого шестнадцатилетнего парня в душу, открыть ему сердце. Намджуна настораживало, с каким восторгом смотрит на новенького Чонгук. С каким восторженным, детским интересом слушает его истории и неосознанно начинает подражать такому яркому, громкому и самоуверенному парню. Неладное заметил Юнги: Джухон часто возвращался с неестественной глупой улыбкой, расширенными зрачками, беспорядком в одежде и деньгами. Когда Мин припёр его к стенке, тот сказал, что зарабатывает, как может, а может он только телом, ведь не собирается горбатиться на стройке или у кого-то на побегушках и гробить красоту, которая деньги приносит. Он вносит свой вклад, а какими способами — их это интересовать не должно. Наверное, Юнги не стоило молчать тогда, нужно было рассказать все Намджуну, но он промолчал, посчитал, что не имеет права осуждать, это не его жизнь. Намджун узнал всё сам, когда увидел, как новенький протягивает Чонгуку крошечную таблетку. Ким корил себя, он должен был быть более внимательным, но он самый сильный, он работает больше всех, он возложил на себя большую ответственность за эту семью. Намджун тогда схватил Джухона за ворот новенькой футболки, вытолкнул за дверь и, еле сдерживаясь, шипел тому в лицо, чтобы он не смел даже подходить к Чонгуку с этим дерьмом и чтобы в доме этого больше не было, иначе и дома у Джу больше не будет. Ким дал себе остыть, а на следующий день поговорил и с Чонгуком — сказал, что просто выпорет младшего, если ещё хоть раз увидит его рядом с наркотиками; почти соврал, что от наркоты руки трясутся и Чон больше не сможет рисовать. Чонгук и не собирался пробовать, ему было просто любопытно, и он убедил старших, что им не о чем волноваться. Он хёнов не разочарует. Им повезло, что Джухон был с ними всего два месяца. И повезло, что его, в луже подсыхающей рвоты, уже начинающего коченеть, нашли именно Намджун с Юнги, а не Чонгук. Они не справились бы со второй лавиной кошмаров, что преследовали младшего после нападения в том переулке. Они едва справились со своими кошмарами, что врывались в сон картинами бледного и мёртвого тела на обблёванном полу маленькой ванной. Джухон смотрел куда-то в стену застывшими стеклянными глазами с расплывшимся почти во всю радужку зрачком. Ничего страшнее, чем эти глаза, Юнги и Намджун больше не видели. Но они справились, пережили и пошли дальше с новым чемоданом, раздутым от ценного, но такого жестокого и ненужного опыта, разделенного на двоих. Иронично то, что через пару месяцев Юнги и Намджун вступили в шайку Чон Хосока и несколько месяцев продавали для него травку.
