Любовная терапия

«Daddy says I'm good for nothing»

      Майкл сплёвывает собственную кровь на плитку подле своего дома, постепенно отдаляясь от него. Красивая внешность парня снова пострадала, и виной этому был очередной всплеск эмоций и агрессии его отца. Уильям снова был не в духе, а его мозг был рад прокрутить все плохие моменты, чтобы вывести своего хозяина из себя. Для любого огня необходимо полено, которое выдержит его жар. Эту роль отыгрывал старший сын — единственный, кто остался в живых. Казалось бы, остаться только с одним ребёнком, когда изначально их было трое, — ужасно; необходимо беречь последнего сына и отдавать ему всю свою любовь, но Уильям плевал на это, очевидно, живя по принципу: «Сгорел сарай — гори и хата», и всячески пытался сжить со свету своего же ребёнка.

«Mama says it's from him»

      Клара была прекрасной матерью, которая любила своих детей и всячески поддерживала. У неё были мягкие светлые волосы, которые — насколько помнил Майк — всегда пахли яблоком. Добрые зелёные глаза, в которых было много тепла, нежности, веры в своих детей; нежные руки, которые чудом выдержали всех троих ребятишек, когда те поздравляли маму в последний праздник. Последний потому, что в один вечер её светлая голова решилась на уход. И без того вечно плачущий Кэссиди не унимался, наверное, с неделю, от всегда позитивной Элизабет в тот месяц веяло апатией, а стойкий Майкл запирался в своей комнате, переживая все боль, эмоции и чувства, от которых впоследствии отгородился, оставив эту незалеченную рану рубцом — что напоминал о себе долгие годы позже — где-то на сердце.

«Manic sister thinks I'm cracking»

      Майкл дрался всё чаще и чаще. Сначала в подворотнях, а с опытом — в специально отведённых для этого местах, получая неплохой гонорар, с которым мог свободно существовать неделю и хотя бы иногда покупать младшим вкусностей. Майкл был не лучшим старшим братом для Элизабет и Кэссиди, но явно старался быть им. Элизабет в нём, как и в отце, не чаяла души. В те далёкие года Бетти — так любил называть сестрёнку Майк — была лучиком в тёмном царстве семьи Афтонов. Она очень любила своих мальчиков, как и положено единственной дочке. Помнится, Майк вечерами приходил со своих «гулянок» и жаловался ей на прошедший день, а потом укладывал её спать, читая сказки, которые он, к слову, не любил. Всё продумано из рук вон плохо, нудно, притянуто за уши, лишь бы соответствовать фантазии автора. Да, он сам бы в жизни не сотворил что-то наподобие полноценной книжки со сказками, но для Элизабет он бы правда старался. Хотя бы для неё. И он всегда будет винить отца за его слишком гениальную натуру, что изобрела тупого робота-убийцу, не способного отличить детей собственного создателя от чужих.

«Brother says it's in my gens»

      Кэссиди, в отличие от старшего брата, пошёл в обоих родителей одновременно: каштановые волосы, как у папы, светло-голубые глаза и милое личико, как у мамы. Он был наивен, добр и… глуп. Да, к сожалению, поразительным интеллектом обладал именно старший сын, а младшему пророчили будущее какого-нибудь актёра, ибо на большее, по мнению Уильяма, он был не способен. И характер у мальчика был в маму: он был покладистым, спокойным, не любил споров и суеты, но слишком часто плакал. Однако последнему довольно часто в своё время способствовал сам Майки, при любом удобном случае пугая младшего маской робота-пирата-лисы по имени Фокси. И он делал это настолько умело, что даже привыкший к вечным испугам Кэссиди, который умышленно ждал выпадов Майкла, всё равно был напуган. Знал бы старший, чем закончатся все эти дурные шутки, сам бы вручил младшему эту чёртову маску и заставил бы его пугать себя, лишь бы не произошло ничего непоправимого в 1983 году…

***

      Тогда Майк получил в нос и по губам, был дважды потаскан за волосы и едва не лишился запястья, по которому чудом не попал скалкой отец. Что ж, могло быть и хуже. Потрёпанный и с увечьями Афтон-младший плёлся по известному адресу, к нужному дому, к необходимому человеку. К той, которая залечит и физические, и душевные раны. К той, которая выслушает и поможет правильным советом, ведь она всегда права, как ни крути. К той, которая защищала его даже от отца, которая была готова стоять до конца ради него. К Мари Нойштедтер, к примерной девочке в плане воспитания, учёбы и поведения. Она прекрасна как внешне, так и душой. Почти как мама, но лучше. Она его не бросила.       Он плёлся к ней даже сейчас, когда на экране телефона белыми цифрами высветилось 2:17 ночи. Улицы лишь кое-где освещали редкие фонари, шелестела листва высоких деревьев, а лёгкий весенний ветерок пронизывал прохладой до самых костей. На Майкле была лёгкая чёрная ветровка с белыми вставками, надетая поверх сероватой майки-безрукавки. Да ему плевать было, во что он одет, ведь у подруги всегда найдётся его же одежда, в которую можно переодеться. Да и, в принципе, её никогда не парил его внешний вид, за редкими исключениями в виде фотосессии на школьный альбом или на её собственном дне рождения. Тогда Афтон волновался, трижды переодевался из стильного повседневного прикида в классические брюки и рубашку и обратно. Он любил не столько похвалу, сколько восхищённый взгляд подруги на себе.       Пять кварталов, которые почти что были преодолены, заставляли ноги ныть. Нет, нагрузка на тренировках была хорошая, но после побоев, что рассыпались синяками по всему телу, включая конечности, долгие прогулки были в тягость. Вот он уже на знакомом пороге, у знакомой двери, тихонько стучится, явно виня себя за поздний визит, но аптечка у него дома была спрятана в кабинете отца, от которого и ключ, соответственно, хранился только у него. В конечном итоге подыхать в какой-нибудь из канав в таком молодом возрасте не хотелось, а Мари всегда выручает. — Афтон, бога ради, почему так поздно? — спустя несколько минут, тёмно-коричневая — а в темноте и вовсе чёрная — дверь отворилась со скрипом, показывая сонную девушку. — Прости, маленькая, но я не готов сдохнуть сегодня от увечий, — Майкл глупо лыбится, а из треснувшей губы подтекает кровь. — Окажешь помощь? Вернее, ты можешь идти спать, но скажи, пожалуйста, где у тебя аптечка. — Это Уильям сделал?.. — её тёплые ладони мягко ложатся на его щёки, она притягивает его поближе к себе, чтобы рассмотреть все ранения.       Она аккуратно проводит пальчиком по разбитым губам, размазывая по ним капельку крови. Всегда стильно уложенные тёмно-каштановые волосы сейчас растрепались, а в васильковых глазах таилась печаль. Да, отец всегда строг к нему, но почти ежедневные побои и словесные перепалки порядком надоели, хотелось простого понимания, возможно, сочувствия. Майкл в глубине души всеми силами желал ещё хоть разочек почувствовать любовь отца, его заботу, услышать хотя бы банальное хорошее словечко в свою сторону, но он никогда не сорвётся на подобные признания. Он не нуждается ни в чём. А Мари всё давно знает, ведь её друг, как открытая книга: каждый раз, когда пьян, он лежит на её кровати и повествует о самых сокровенных тайнах. Знал бы об этом трезвый и вечно серьёзный Майкл, давно бы вырвал себе язык. Его душа, словно океан: глубокая, многоликая и изменчивая, она поначалу пугает своей непредсказуемостью и свободой, стихией самой жизни её обладателя, но со временем восхищает, успокаивает, пряча тебя в своих тёмных уголках, чтобы подарить тебе своеобразное счастье.       Афтон не отвечает, лишь смотрит куда-то вниз, мимо неё. «Да, ты как всегда права», — как-то безутешно пронеслось в голове у парня, после чего он тяжело вздохнул. Мари не трогает эту тему, ведь чувствует весь ураган эмоций, которые испытывает Майк. Она не хочет его ранить, поэтому молчаливым кивком приглашает его зайти внутрь. Афтон на автомате прокрадывается в зал и, включив свет, присаживается за стол. Такой знакомый, изученный вдоль и поперёк, пока за столько месяцев Мари день ото дня залечивала все его раны.       Как и сейчас. Она вновь входит в зал, ставя на стол аптечку, из которой машинально вытаскивает мази, антисептик и вату. Майкл снимает ветровку, вешая её на спинку стула, далее — майку, которую сжимает в кулаках, готовый терпеть боль. Он боится боли что душевной, что моральной, поэтому вы никогда не увидите его грустным или погружённым в свои мысли. Этот парень всегда будет веселиться и пытаться поднять вам настроение, пусть и сам в шаге от того, чтобы умышленно упасть в пропасть со своими страхами, сожалениями, истязаниями, мыслями и смирением. Он поджимает губы, когда на коже ощущается прохлада мази, которой Мари промазывает все синяки на его теле, осторожно втирая, чтобы не доставить больше боли, чем есть на деле. Он не заслужил всего этого. Этот некогда мальчик должен был вырасти счастливым парнем, которым гордился бы отец, за которого волновалась бы мама, с которого брали бы пример младшие. Он заслужил чистую и искреннюю любовь, спокойствие родителей и счастливую жизнь. Он не заслужил утраты почти всей семьи и отца, который его ненавидит.       Дальше в бой идёт вата с антисептиком, который щиплет так, будто на израненную кожу вылили уксусную кислоту, которая медленно и мучительно разъедает тело. Майкл тихо стонет от боли, до белых костяшек сжимая серую майку в руках. Мари продолжает обрабатывать раны, несмотря на мучения парня, но начинает дуть, чтобы хоть как-то уменьшить эти ужасные ощущения. Процедура быстро заканчивается, и подрагивающий Майкл тяжело опускает голову на белую скатерть на столе, мучительно вздыхая. — Ты невероятно тверда духом. А ещё жестокая очень, — тихо хмыкает Майк в сумраке полуосвещённой комнаты. — Майки, когда этот кошмар закончится? — Нойштедтер со спины приобнимает друга за шею, сцепив руки замком на его груди и уткнувшись носом в его волосы. — Не знаю, малыш. Пока не сдохну от очередной пощёчины, наверное, — он дразнит девушку за невысокий рост, но тут же улыбается, как бы благодаря за проявленную заботу. — Ты не против, если я сегодня снова останусь у вас? — Да переезжай уже со своими манатками, а то надоело по кроватям прыгать, — по комнате прокатывается тихий смех девушки. — А ты не прыгай, останься на одной, а я с краю как-нибудь умещусь, — он взъерошивает её распущенные волосы, проводит по длине пальцами, умышленно путаясь в них, словно в шелках.       Мари спокойно терпит этот жест, пусть и ненавидит, когда ей спутывают волосы, которые расчёсывать далеко не пару минут. Она лишь беспомощно жмётся к его макушке щекой, крепче сжимая в объятиях. Майкл млеет в её объятиях, вдыхая через раз, лишь бы она не отпускала его. Особенно сейчас, когда на душе настолько хуёво. Это была их фишка — объятиями забирать хотя бы частичку душевной боли, чтобы облегчить существование. Афтон помнит, как в начале этого года почти что душил в объятиях рыдающую девушку, не зная, как унять её боль от потери уже второго родителя, как стоял на коленях, умоляя хоть на полчаса перестать плакать и упрашивая поспать, как сидел возле её кровати всю ночь, редко поднимаясь и проверяя лежащую на соседней кровати её младшую сестрёнку Дженнифер, как буквально с ложечки кормил обеих девчонок, от горя не желающих даже жить больше, как поддерживал обеих, восстанавливая их моральное состояние в одиночку. Майк был тем, кому Мари всецело доверяла и себя, и свою сестру. — Я без тебя пошёл бы ко дну, — Майкл сжимает её ладонь, а затем отбивает кулачок, благодаря за помощь.       Подростки поднимаются со своих мест, убирая все улики проведённого в зале часа, и, обняв друг друга на ночь, уходят спать.