if i can't hold you like a lover i won't hold you at all

Ветер прокрадывается в комнату из открытого настежь окна, спрыгивая с подоконника и босыми ногами шагая по линолеуму, присаживается возле кровати и холодными пальцами выводит узоры у Сяо на покрытом мурашками плече. Итэр за этим молча наблюдает, испытывая желание то ли укрыть его, то ли встать и закрыть окно. Но рука останавливается на полпути, а тело парализует, как будто ветер добрался и до него самого, запретил приближаться к тому, кого так заботливо оберегает от его враждебных намерений, и не потерпит никакого вмешательства. Итэр виновато сжимает руку в кулак и убирает обратно, поворачиваясь на другой бок. Сяо в тёмной холодной комнате чувствует себя защищённее. Раньше Итэр пытался топить этот лёд и временами успешно перебирался через высокий забор колючей проволоки, но больше нет. Дотрагиваться голыми руками до льда — больно. Он больше не чувствует онемевшие пальцы. Он встаёт с кровати и выходит из комнаты. Прислонившись к столешнице рядом с включённой плитой, он греет ладони о чашку с лекарством от простуды, и горько, с привкусом лимона и мёда, усмехается про себя, потому что холод он, вообще-то, ненавидит. Полгода назад они пили сидр на балконе его дома под музыку из колонки соседей сверху, и холодные руки тогда впервые коснулись его спины, а сегодня Итэр больше не верит в эти отношения. Всё, что растаяло в прошлом мае, замёрзло в этом ноябре, и он боится стать частью этого ледника. Наверное, он в этом виноват, а может, и нет, может, стоило вместе сходить к психологу по совету сестры, а может, вообще не нужно было это всё даже начинать. Теперь уже как-то непонятно, только обидно и грустно. Первый поцелуй у них не получился. Сяо клюнул Итэра куда-то в уголок губ и дулся потом до конца вечера за то, что тот рассмеялся. Обниматься тоже было неудобно: мешали ноги, затекали руки, а ещё Сяо как-то во сне отдавил Итэру волосы — он прячет улыбку на дне чашки, вспоминая, так, словно кто-то может его увидеть. Сяо таскал ему цветы, сорванные с клумбы возле работы, и вино из бара в доме родителей, по праздникам, составлял плейлисты и рисовал на его веках стрелки пьяной рукой, Итэр — дарил парные украшения, готовил по вечерам, чтобы уберечь его от голодной смерти или язвы желудка и целовал на ночь в татуировку на лбу. Он допивает остатки лекарства — на языке становится неожиданно сладко от опустившегося на дно мёда. Он моет чашку и возвращается в комнату, закрывает окно и укрывает Сяо одеялом, подоткнув, как делал всегда, когда тот болел, ложится рядом, придвинувшись вплотную, дышит горячим воздухом в затылок. Итэр больше не верит в эти отношения, но сегодня ему всё ещё тепло.