hello, gorgeous wind of change

Когда До Кёнсу, староста их группы и, судя по чрезмерному желанию опекать каждого, всея потока, просит Ханя подтянуть одного из их одногруппников по учёбе, тот испытывает истинное недоумение. Потому, что за полтора года в универе отстающие никогда не просили помощи у отличников. Вообще, вся их немногочисленная группа будущих специалистов по Международным отношениям была чётко поделена на три социальных, если угодно, слоя. К первому относились лидеры мысли, которые уверенно закрывали все предметы на «отлично» (и Хань был одним из них). Во втором находились средненькие студенты, которые в чём-то разбирались, а в чём-то отчаянно плавали, балансируя от «хорошо» до «удовлетворительно» (и наоборот) семестр за семестром. Третью группу составляли те, кто совершенно не вникал в учебный процесс, посещал занятия не чаще снега на майские, но каким-то образом продолжал носить гордое звание студента, не вылетая из альма-матер. Три страты, как жидкости с разной плотностью, никогда не перемешивались между собой, однако внутри своих границ всегда держались вместе. А сейчас вот, кажется, из-за просьбы Кёнсу устоявшийся порядок вещей стоит на грани чего-то неизведанного. - Кого? – с толикой любопытства интересуется Хань, слегка оттягивая душащий воротник рубашки, но не расстёгивая верхнюю пуговицу. - О Сехуна. Хань замирает на один секундный миллиметр и смотрит До в глаза, пожалуй, чересчур пристально. Но староста ведь не может знать?.. О чувствах Ханя не знает никто, даже лучший друг и сосед Бён Бэкхён ловко изображает, что ни о чём не догадывается. - Он сам попросил? - Хань старается придать себе максимально незаинтересованный вид, доставая из наплечной сумки пухлый ежедневник насыщенно винного цвета. Ему всегда легче даётся бороться с волнением, когда руки заняты хоть чем-то. - Нет, это я предложил ему позаниматься. Парень-то неглупый, толковый, пропускает только много. Не хотелось бы, чтобы его отчислили. К тому же, какие они с Каем устраивают вечеринки в Студсовете… - Кёнсу мечтательно зажмурился, видимо, вспомнив, что очередная вечеринка запланирована как раз через неделю. - Ну, я даже не знаю, - замялся Хань. – Не знаю, насколько буду результативен со своей помощью. - Соглашайся, Лу, - вклинился в разговор неизвестно откуда появившийся Бэкхён. – Кто знает, вдруг всем не хватит места в политике и придётся идти в репетиторство. А у тебя, считай, будет опыт, - шутка удачная, но Хань и бровью не повёл. А вот Кёнсу беззвучно рассмеялся, сопровождая смех ёмким комментарием «жизненно» (и больно, что тут скажешь). - Так что, Кёнсу, когда Ханю начинать персональные занятия с Сехуном? – тон Бэка такой… обычный. Не ехидный и не лукавый, но внутри Ханя смутные подозрения, что его чувства к О не так уж и незаметны, похватали мётлы и летят на шабаш. Мастер пронзительных взглядов, Хань дарит один такой своему другу, но тот его с лёгкостью выдерживает. Привыкший. - Если Лу не против, то хоть сегодня, - что?.. так внезапно? – Сехун сказал, что сможет. Два вопросительных взгляда скользят по Ханю, и он, сдаваясь, кивает. В конце концов, он просто попробует. И он всегда может отказаться.

***

Хань и Сехун, как представители разных слоёв их группы, не общались нигде все эти полтора года. Они виделись на редких парах, которые О посещал – да-да, только на снежных майских, ну и ещё иногда, на солнечных декабрьских, например. Точно не чаще. Они были такие разные, что, казалось, общего у них ничего и быть не может. Хань был настолько правильным, что, кажется, идеальным. Он всегда носил в университет строгие рубашки, отглаженно-наутюженные и пахнущие свежестью кондиционера. Стрелки на его брюках, казалось, могли ранить взаправду. Он знал ответ на любой вопрос и на любую тему мог озвучить не только собственное мнение, но и с десяток фактических аргументов, порой взятых даже из смежных наук. Он никогда не посещал вечеринки для студентов и вообще – тяжело открывался новым людям. А в университете общался только с представителями «элиты», будучи её частью, да и то, только по учёбе. Для близкого общения у него был Бэкхён, который также входил в ряды золотых умов и с которым они были неразделимы, кажется, с детского сада. Ханю хватало. Единственное исключение, касающееся новых людей и тяжести подпускать их к себе, носило имя О Сехуна, и Лу хотел позволить себе это исключение чуть больше, чем… чем всё. Но Сехун был далёк, как утренние звёзды, и мысль о нём всегда перехватывалась ещё на подлёте, а ворочающиеся внутри чувства, трепетные, но раздражающие, нещадно игнорировались. В какой-то степени Сехун злил Ханя, потому что был вне зоны его контроля, а Лу привык всё контролировать. Всё контролировать, понимать, разбирать на винты и шурупы и собирать обратно в строго соблюдаемом (!) порядке. Все его мысли об О представляли собой полнейший хаос. О Сехун выбрал мотоцикл в качестве личного транспорта ещё в школе и носил кожанку с таким количеством заклёпок, что иногда они соприкасались и звенели. Кожанка, кстати, не менялась ни зимой, ни весной, и Ханю каждый раз думалось, не слишком ли ему холодно кататься на байке в такой совершено не согревающей куртке. Осторожный и привыкший к безопасным автобусам и электричкам Хань сначала убеждал себя в том, что мотоцикл – отличная причина перестать думать об О Сехуне. Потому что те, кто водит мотоцикл, точно безответственные, прожигающие жизнь, не ценящие моменты и близких люди (конечно, всё так, и никак иначе). Но Хань обладал критическим мышлением, и надолго его самовнушения не хватило. Сехун и мотоцикл так гармонично сочетались друг с другом, что даже железный конь пополнил список того, что Лу нравилось в О. Ему также нравилось его сосредоточенное и немного задумчивое выражение лица. Сехун всегда выглядел очень серьёзным, мало разговаривал с окружающими его людьми, но, по чужим словам, совершенно преображался в кругу своих друзей, становясь тёплым. Хань не знал, правда ли это, но ему нравилось в это верить. Наверняка улыбка Сехуна очень красивая, а глаза с ней точно превращаются в два мерцающих полумесяца… Ханю нравилось думать об этом ровно пять секунд до возврата к успокаивающей его иллюзии «всё под контролем». А теперь вот они стоят вместе перед одной аудиторией, которую им открывает Кёнсу, и Хань понимает, что ничего, вообще ничегошеньки не под контролем. - Ну всё, оставляю вас, не шалите. Шучу, - поспешно добавляет До, увидев мелькнувшую в глазах Ханя панику. – Сехун, не обижай его. Хань, сдашь ключи потом. - Хорошо, пока, хён, - отвечает Сехун за них обоих и проходит в аудиторию первым. Хань проскальзывает следом, попутно прикрывая дверь и медленно отсчитывая в голове до семи с половиной. Это помогает немного сосредоточиться и подумать об учебных делах, которыми они тут собираются заниматься. Хань, кстати, представления не имел об интеллекте нравившегося ему парня, потому как сам закрывал все предметы по рейтингу (который оказывался всегда заполненным ещё до сессии), а Сехуну приходилось бегать в универ во все экзаменационные даты. Неверное, поэтому среди прочих чувств Ханя сейчас зафигурировал интерес, помогающий ему настроиться на учебный лад. - Итак, - улыбнулся Хань, водружая свою сумку на одну из парт. - Кёнсу сказал, что у тебя проблемы с испанским. Начнём с него? - Да. Совершенно запутался с этими прямыми и косвенными дополнениями. - Значит, будем распутываться.

***

Сехун следит за движением тонких ханевских пальцев по белой тетрадной бумаге и думает, какие же у него красивые руки. Серьёзно, его длинные пальцы такие изящные и напоминают ему о вырезанной изо льда нимфе, которую маленький Сехун как-то увидел на празднике ледяных фигур. Только нимфа была неподвижной и холодной, а Хань живой, увлечённый, и Сехуну почему-то кажется, что его кожа теплее тёплого. Хань выглядит вдохновлённым, даже его глаза блестят, когда он рассказывает про все эти грамматические конструкции. Потом внезапно приводит интересный факт об обращении «Ваша милость», которое затем превратилось в сокращение из пяти букв – «но всё равно красиво, испанский – музыка». Сехун соглашается, хоть музыкой считает вовсе не испанский. Это, наверное, глупо (думает Сехун), но Хань понравился ему, кажется, с самого первого взгляда. С того самого дня, как О в любимой кожаной куртке зашёл в этот университет и увидел строгого первокурсника в идеально сидящей белоснежной рубашке и костюмных брюках, а ещё с лёгкой складочкой между бровей – от волнения первого дня в новой среде. Сехун тогда решил понаблюдать за ним и пришёл к выводу, совершенно неутешительному, что такой, как Хань, никогда не посмотрит на такого, как Сехун. Хань был слишком красивый, слишком хорошо разбирающийся во многом, слишком интересный и закрытый. Сехун, в свою очередь, честно походив на пары первые две недели учёбы, довольно быстро решил, что ему светилом науки не стать, а вот деньги лишними не бывают. И устроился на подработку, пропуская занятия, однако не пропуская студенческие мероприятия и вскоре даже становясь одним из их организаторов. В Студсовете были его друзья, которых разбросало по разным направлениям, но в пределах одного факультета, и Сехун в своей же компании наслаждался радостями студенчества. Они придумывали самые интересные квесты, устраивали вечера песен под гитару и даже походы – иногда. Сехун думал, что, если бы Хань пришёл, он бы точно познакомился с ним лично, они бы стали общаться, подружились, а потом и… Хань не приходил никогда, а Сехун думал, что позвать человека, с которым ты знаком только формально, на вечер бардовской песни или, к примеру, ловить морских ежей в песчаной бухте, по меньшей мере странно. - Сехун, ты здесь? – проследив за отвлечённым взглядом, спрашивает Хань, и Сехун нахмуривает брови. – Я непонятно объяснил? Хань впервые обращается к О по имени, и у него во рту почему-то появляется вкус баббл-гама. Галлюцинации, думает Хань. Вкусовые (или вкусные?). - Не думаю, что дело в тебе, скорее, это я не очень силён во всём этом. Объяснишь ещё разок вот здесь? - возможно, если бы Сехун был чуть более внимателен к дательному и винительному падежам, а не к пальцам своего репетитора, то разобраться у него получилось бы гораздо быстрее. Но Сехун совершенно не против задержаться подольше.

***

Они договариваются встретиться через два дня в то же время и прощаются, сдержанно кивнув друг другу. На парах Хань не может найти себе место, будучи не сосредоточенным, а задумчивым. С виду, впрочем, его ничто не выдаёт, поскольку преподаватели принимают его задумчивость за привычную концентрацию, не замечая изменений. Зато их подмечает Бэкхён, который дважды интересуется, как прошло их занятие с байкером-затейником, и, не получив вразумительного ответа, хитро щурится. Изменения в себе подмечает и сам Хань. Он ищет среди студентов высокую фигуру Сехуна и, ожидаемо не найдя, расстраивается. А потом злится на себя, как раз из-за этого расстройства (контроль, помните?) Сехун предсказуемо не появляется в университете, но дома честно выполняет все упражнения, которые ему дал Хань. Оказывается, если думать о полном воодушевления Хане, то вычленять из недр памяти учебную информацию даже приятно, и то, что казалось сложным, становится понятным. Сехуну тоже хочется сделать Ханю что-то хорошее, но он довольно быстро напоминает себе, что их отношения представляют собой сугубо товарищеские и лишь усерднее учит испанскую грамматику.

***

На их следующем занятии Хань решает проверить, что Сехун усвоил, и протягивает ему самосоставленный, написанный от руки тест с несколькими упражнениями. Сехун всматривается в аккуратные, одна к одной, буквы и выгибает бровь, недоумевая, зачем Ханю тратить на него столько времени. С другой стороны, ему примерно в той же степени не ясно, зачем вообще Хань соглашался с ним заниматься. Вообще, когда Кай говорил ему о том, что попросит знакомого помочь О с некоторыми предметами, Сехун подумал о До Кёнсу, но никак не о парне, чувства к которому он (почти успешно) тушил. В принципе, он не так уж и ошибся - Кёнсу в самом деле был задействован в этой цепочке. Но цепочка в итоге привела к Ханю. Наверное, он просто любит помогать, - решает Сехун, и тянется к листку, потому как Хань уже секунд пять ждёт и смотрит так вопросительно, своими большими глазами. Сехуну хочется провести подушечками пальцев по его векам, переместиться на скулы, очертить линии резных губ, заменить собственные пальцы губами... Не дав Ханю возможность записать его в список странно подвисающих личностей (хватит в их группе и одного Исина), Сехун забирает злополучный листок, нечаянно дотрагиваясь до чужой руки. Хань легко вздрагивает, от волнительности момента (раньше он и представить себе не мог, что когда-то почувствует прикосновение О Сехуна, пусть и случайное) - и также от внезапного холода. Пальцы у Сехуна холодные, не прохладные даже, а нормальные такие ледышки. Зима, а он ещё и носит только свою кожанку, - мысленно ворчит Хань и с трудом удерживает себя от желания согреть чужие ладони в своих. Сехун отнимает руку, вчитывается в задания и тянется в карман за ручкой. Он улыбается - кожа Ханя и вправду теплее тёплого. Хань же - собран, и не замечает этой улыбки.

***

Проходит ещё несколько дней, и Хань с сожалением понимает, что от испанского им пора бы переходить и к другим предметам. Он проводит за своими конспектами весь свободный вечер, повторяя всю освоенную теорию международных отношений и пишет пошаговый план, чтобы не ударить в грязь лицом перед Сехуном. Третье занятие встречает Сехуна немного уставшим Ханем, который взялся ликвидировать пробелы Сехуна в учёбе очень уж основательно. Он начинает старательно и весомо рассказывать своему подопечному о политическом реализме, конечно, подкрепляя всё примерами и ссылаясь на древних философов. Только в глазах у него не танцуют прежние искорки удовольствия, и Сехун, искоса глядя на него, покашливает. - Кажется, тебе не очень нравится теория? - С чего ты взял? - Хань весь подбирается и напоминает встрёпанного воробушка, занявшего боевую стойку в драке против соседской таксы. - Я плохо объясняю? - Нет, кажется, нет ничего, что ты бы делал плохо, просто... мне показалось, что тебе не очень нравится то, о чём ты рассказываешь. Хань немного расслабляется, запустив внутрь поток тепла от первой, произнесённой бархатным голосом, фразы, и решает, что Сехуну сказать правду вовсе и не зазорно. - Да, я действительно это не люблю. И вообще, если честно, политику не люблю. - Что? - кажется, в голосе Сехуна удивления и любопытства больше, чем во всех пятилетних детях вместе взятых. - Но Международные отношения - сплошная политика! Как же ты тогда так хорошо во всём разбираешься? Хань молчит пару секунд, подбирая слова (а на самом деле, жадно рассматривая красивые лучики в глазах напротив). - Привык, наверное. Всё всегда знать. Держу планку, - находится он с ответом и улыбается слегка отстранённо. - А зачем так? Почему бы не попробовать то, что тебе нравится? Хань опускает взгляд на стиснутые в замочек пальцы и вновь замолкает. Сехун уже жалеет, что слова сорвались и вышли какими-то слишком прямолинейными, и нервничает, не зная, что сказать. Но Хань внезапно отмирает и отвечает тихим, почти хрустальным, голосом. - Я просто боюсь, что маленькие изменения повлекут за собой большие, и вся моя привычная жизнь изменится. А я не такой смелый. Я вообще - не. Хань понятия не имеет, зачем говорит это Сехуну и с какого перепугу ему вдруг так легко об этом говорить. Но глаза цвета шоколада смотрят без осуждения и улыбаются. Хань почему-то чувствует себя дома. - Лучше не делать вообще ничего, чем делать то, что тебе не нравится. Хань фыркает и протестует. - Не согласен. У всех нас есть обязательства. И, знаешь, наверное, очень просто быть святым где-то на вершине горы, но когда у тебя есть то, что ты должен, но не хочешь делать, то запускать в жизнь позитив и перемены выходит с трудом. Хань злится, не на Сехуна, а в целом, - потому что эти мысли беспокоят его давно, а эмоции долгое время были спрятаны под маской безукоризненной идеальности, и - ура! - наконец нашли выход на свободу. А Сехун радуется, видя такого совсем не идеального, немного покрасневшего, дышащего чаще, чем обычно, Ханя. Такой он всё равно нравится ему, нравится даже больше. - Никто ведь не говорит сразу отказаться от всего обязательного. Но можно медленно и постепенно добавлять в жизнь то, что приносит радость. Хань не думал о постепенности, кажется, никогда. Он из тех, кому всё и сразу, а если не так - то и никак не нужно. Перфекционист во плоти. Но слова Сехуна греют и заставляют мысли поплыть от печальных берегов к более радужным пристаням. - Но, - продолжает Сехун, - ты прав, - Хань вскидывает на него глаза и почти затаив дыхание ждёт продолжения. - Жизнь будет меняться, и для этого нужна ещё какая смелость. Неожиданно Сехун подвигается ближе и протягивает ему выставленный от кулачка мизинец, он серьёзен, как никогда (улыбаясь в глубине души). - Но обещай, что ты хотя бы попробуешь. Хань сначала ничего не понимает, а затем испытывает затопляющее грудь чувство благодарности оттого, что его поняли и поняли так, что как будто бы обняли. Он протягивает ответный мизинец и скрепляет договор тихим - обещаю. К объяснению постулатов реализма, а потом и либерализма с марксизмом (для полной картины) они возвращаются буквально сразу после данного Ханем обещания, но Сехун ещё долго ловит на себе его задумчивые прерывистые взгляды.