1
26 января 2022 г., 13:32
Когда-то Эд считал, что хуже всех тех потерь, что он уже пережил, быть не может. Но хватаясь краями пальцев за закрывающуюся дверь Истины, он отчаянно ловил доносимые слова по ту сторону.
— Ты слишком высокомерен, Элрик. Одни твои врата Истины — не стоят человеческого тела. Взамен, я заберу у тебя в придачу ещё кое что очень важное, — усмешка сидящего белого человека, которого он напоминал лишь фигурой, исказила всё лицо, с жутким рыком усиляя напор ладоней, хватающих за всё тело Эдварда, впиваясь когтями в кожу, рвущие ошмётки одежды и надежды, втягивая внутрь. — Ты будешь мне очень-очень рад.
Вот только повода для радости Эдвард не видел. Обнимая худое тело вернувшегося брата, его мысли были заняты не слезами о долгожданном воссоединении, а цене, уплаченной ради этого.
Всё внутри него дрожало от одной мысли, что Истина мог назначить настолько неподъемную цену, что Эду будет непосильно расплатиться с ней за всю свою жизнь. И с тем же, он чувствовал, как медленно, но верно, он попадал в ловушку.
Эдварду шестнадцать, когда он заканчивает бойню, произошедшую в Центре. С того самого времени прошёл лишь месяц, полный осмотров и параноидального ожидания подлянки за спиной. Элрику мерещится, что Истина хохочет в своём пространстве, глумливо посматривая на его попытки узнать, чем же он заплатил, помимо лишения алхимии.
Его ладони чисты, словно не было всех тех битв, но на груди до сих пор осталась корка подзатянувшейся раны насквозь от обломков в шахте. Он заплатил и за это свою цену. Холодящий кожу металл правой руки обременительно постукивал — его руку стоило бы хорошенько отремонтировать, но бабушка Пинакко покинула этот мир ровно месяц назад, когда произошла бойня, не сумев вернуться в своё тело, а Уинри уехала из Ризенбурга, как только трудоустроилась в Центре. Ей обещали хорошее место в какой-то местной автомастерской.
А потому Эдвард сейчас был практически один в своём несчастье.
Его тяжёлый вздох вырывается сам собой.
Хоть руку и ногу вернуть он не может, но, зато, вернул брата. Пусть и, наверное, слишком высокой ценой, но чем бы ему это не грозило, всяко лучше иметь брата рядом, чем нет.
Альфонс был изнурённым и тощим скелетом. Его горестный позитив с улыбкой констатировал то, что он был жуткой обузой на плечах старшего брата, которому и так было тяжело.
Не смотря на это, в нём, как никогда прежде, зарождалось прекрасное чувство братства, которого он так долго ждал, жива в теле доспехов. Наконец, у него было живое тело, способное испытывать потребности и ощущать окружающий мир.
Элрику больше всего нравилось то, что ему не приходилось быть одиноким по ночам, пока все вокруг спали. Но привычка оставалась. Альфонс подолгу не может уснуть, крутясь в постели, что было до ужаса нелогично. Ему всегда казалось, что стоит вернуться в своё тело, как измождённый организм тут же закроет глаза и сдаст перед силой сна. Но как оказалось, ментально он был настолько привычен к бодрствованию, что от этого ещё нужно было отучиться.
Едва только встало солнце, сверкая алым горизонтом за окном, в предрассветной тишине, тонкие ноги Альфонса соскальзывают с постели прямо в домашние тапочки.
И с мучительным стоном, тяжёлые руки обвивают его тело, сжимая в ладонях, как игрушку, стягивая рёбра в один ком. В горле костью застревает воздух, тисками удерживаемый внутри. Сглатывая слёзы, Эдвард едва слышимо умоляет, шевеля немыми губами, как выброшенная на берег рыбёшка, бесполезно барахтающаяся в надежде на спасение.
Истина в его словах, в его теле, в его жизни. Усмешка Бога стоит много, как и краткие поцелуи, в безмолвном покаянии грешных детей, самоуверенно твердящих об Истине своих намерений.
— Ты такой глупый, Эдвард, — его густые ресницы нелепо закрываются, а тело пробивают сухие рыдания, пока обвивающая горло змея шипит в уста. — Когда же ты догадаешься? Я дам тебе подсказку. Не благодари.
И смысл сна теряется.
Эдвард давится воздухом, распахивая глаза, обременительно сталкивающиеся с глазами цвета плавленого золота. Едва шевеля губами знакомое имя, в нем просыпается гнилостное тепло, одолеваемое истомой всё тело. Мерзость покалывает в уголках пальцев, слепя глаза мутной пеленой и опрокидывая головой в жидкий кисель, где он был лишь ничтожеством своих желаний.
Эти губы сухие, как обветренная кожа, с зажившей корочкой от ранок, слегка солоноватые на вкус и мурчащие что-то несвязное, ненормальное, что не должно существовать.
Эти ладони резкие, как летний ветер, обрезая жар сильным холодом, сминая бока и оглаживая рёбра, задирая чёрную майку, едва не рвя напополам.
И это лицо, испепеляющее липким взглядом, на непосредственном суховатом лице, где детские глаза широко раскрыты в блеклой пелене чувства, называемого… Эдвард вопит, вскидывая руку и ударяя изо всех сил своего же брата, хватается за рот, стирая остатки слюны и бежит в туалет, сгибаясь напополам. Истина в происшествии была ужасающе неприятной, с гаркающим смехом вопящая о глупости Эдварда, в судорожных рыданиях надрывающегося над унитазом. Истина была неоспорима.
Дом был тих. Пустого стола здесь никогда не было, каждое утро накрываемый горячим завтраком, обедом и ужином. Стены не молчали, трезвоня смех, что был давно забыт. Но сейчас всё словно вернулось обратно.
Светлые пряди волос истлели в мраке, серой грудой спадая на тёмное лицо. Элрик не верил в то, что произошло, хватаясь отчаянно за остатки разума, ногтями рвя кожу на висках.
Потрескивала в напоминание правая рука, расходящийся механизм, шебуршащий отваливающимися гайками. Безвольная автоброня висела мёртвым грузом на кафельном полу, а бёдра холодил мертвецки холодный кафель.
Где-то в других комнатах глухо раздавались всхлипы, но здесь была лишь тишина.
Эдвард стал любить тишину больше, чем глумливые насмешки, ведь когда ты один — никто не может тебя потревожить.
Мелкие вздрагивания были часты, как дыхание или стук сердца, пародируя рыдания, но сухие глаза покалывали. Элрик не хотел верить.
Они встречаются в коридоре. Как два вора, незнакомцы, оказавшихся здесь только потому, что так распорядилась судьба. Элрики дрогают.
Младший заглядывает в прикрытые челкой глаза брата, напуганным листом дрожа от страха быть отвергнутым псом у ног хозяина. Сухие волосы, грязные глаза. Эдвард выглядел побито, хотя пух синяк как раз таки наоборот, у Альфонса.
Заслуженное наказание за чрезмерную мнительность. Его пальцы мимолетно касаются своих губ, припоминая лёгкую мягкость, взрывающую голову изнутри стаей маленьких бабочек. Хотелось чуточку больше. Взять ласково за руку, расцеловать губами дорожку милых прикосновений, вкусить запретного плода ещё раз, насытившись достаточно, чтобы ощущать себя не пустым одиноким механизмом.
Альфонс вздрагивает, хлопоча раболепно слова извинения, покрываясь плачевной судорогой. Его ладони хрупкие, хватаются за плечи Эда, удерживая как последнюю соломинку, пока ноги едва не пригибаются к полу.
— Прости меня! Пожалуйста, прости меня, — он хнычет в штанину, вытирая солёные щеки об ткань, задыхаясь от глупости. — Братик, пожалуйста, братик!
Это было сплошным безумием. Эдварду плохело от каждого всхлипа Ала, стягивая пальцами рубашку у болезненно стучащего сердца. Эду было невдомёк о снах, покрытых бельмом загадки. Ему было невдомек о бушующих внутри чувствах Альфонса, перемешивание искренности и лжи, мерзости и любви, стягивая в узел внутренности и оставляющие без воздуха.
Эд не знал ничего из этого, отчаянно наблюдая за тем, как быстро испортилась их хорошая жизнь.
Что он может сказать сухими губами, не имея ни сил, ни идеи о словах? Приглаживая светлую макушку, в нем растворялись бушующие долей секунд ранее чувства, порождающие собой ураганы, сметающие поля спокойствия.
— Давай пойдём завтракать? — мучая улыбку, он готов подавлять себя.
