2
26 января 2022 г., 13:32
Эдвард любил прохаживаться перед сном по дому. Проглаживать пальцами краешки обложек книг, стоящих в кабинете отца уже долгие годы. На них собралось столько пыли, что Эду порой кажется, что на оттирание со всех книг пыли уйдёт половина жизни. Потому он оставлял это место грязным. Однако, он оставался чистым.
Здесь часто он бывал будучи ребёнком. У большого окна стоит стол, на котором постоянно раньше лежали стопки книг по алхимии. После ухода отца, жизнь братьев стала наполнена обучением. И если Эдвард занимался этим в желании показать отцу, что тот потерял такого сына, то младший же старался во всём тогда подражать брату. Хотя бы по той причине, что вместе обучаясь алхимии, они были ближе, чем когда-либо.
Читали, не отрываясь от книг, прикасаясь горячими спинами друг к другу, засыпали вдвоём, свернувшись в клубок на холодном полу и заботливая мама постоянно укрывала их одеялом, подбивая под головы подушки. Бедная Триша не могла бы унести двоих детей на своих плечах до их комнаты.
И здесь же они узнали о человеческой трансмутации.
— Навевает воспоминания? — Эдвард испуганно оборачивается, резко распахнув глаза. Но улыбающийся Альфонс только смешливо хохочет. — Прости, я тебя напугал?
— Ещё как, — ироничная улыбка изгибает губы, но тут же поддаётся толике грусти, горестно исказившись на секунды. — Так непривычно не слышать тебя. Раньше доспехи гремели за километр.
Два месяца прошли, как быстрый сон. Им все ещё приходится привыкать к новой реальности, живя здесь, на отчуждении от мира.
Элрики настрадались достаточно.
— Я понимаю, — Альфонс заботливый. Эдвард всегда любил его таким милым и невинным ребёнком, что заглядывал со всей искренностью в сердца других. Обнимающий его за плечи, столь ласковый и уютный, Эдвард совсем забывал о всех тревогах, грузивших его голову. — Брат, всё будет хорошо. Мы вместе.
— Мы вдвоём.
Эд рад, что они могут наконец-то жить вместе, как того хотели долгие года. Гонка за телом была пройдена. Оставался только последний шаг.
Пережить шутку Истины.
И Альфонс, ведомый чувствами, сдержанно прикрывает тяжёлые глаза.
Как живут Элрики? Достаточно просто. Беззаботная жизнь, заработанная кровью и потом, слезами и потерями.
Эдвард подцепляет ножом печать, ловко вытаскивая из конверта деньги. Такие деньги получали далеко не каждые должностные лица.
Это даже его смешило, стоит вспомнить, что только недавно Элрику старшему исполнилось семнадцать, а он уже на пенсии с орденом героя.
Рой Мустанг стал фюрером, а Риза Хоукай его верной правой рукой. Заглядывая в блистательное окно, лучезарно слепящее глаза, Эду казалось, что такое же будущее ждёт Аместрис. Хоть бывший полковник и был чудаком, которого юная горячая голова Элрика не могла терпеть, сейчас же он понимал то, как надёжен бывший товарищ.
Эти узы скрепляли Эдварда со многими, чиркая пером по бумаге, выводя тёмные буквы описания бытовых мелочей и скучных, но счастливых деньков. Пожалуй, такая жизнь была полностью ему по душе. Пожаловаться в шутку на отсутствие развлечений, а после столь же весело рассказывать о том, как Альфонс в очередной раз успел навернуться по дороге, всё пытаясь скоординировать действия между головой и телом. Этому парню до сих пор не хватало сноровки и он до сих пор разбивал яйца, но не потому, что не мог рассчитывать силу, а потому, что те от бессилия выпадали из рук.
Конечно, Ал не любил сильно вникать в подробности в своих письмах. Он был настолько привержен лаконичности, что Эду даже было завидно — уметь так кратко и по существу излагать мысли стоило много. Хотя и приходилось всегда Элрику старшему писать отчёты бывшему полковнику, над ними он не особо старался, лишь скомпоновывая все основные события в цепочку сухих фактов. Порой приходилось переписывать, мол, формат излишне ироничный, и, вообще, Стальной, кто тебя просил писать шутки про Огненного алхимика прямо в отчёте?
— Бу!
Эдвард взвизгивает, опрокидывая левой рукой чернильницу, что тут же заливает листы. Альфонс кидается с жалостливым взглядом спасать письма, отчаянно сгребая письма в сторону, изляпывая руки в краске, но, увы, это занятие было неплодотворным.
— Прости, что напугал.
Хотя Ал извинялся искренне, Эдвард ощущал вину скорее на себе самом. Возможно, проблема была не в самом Але и его отсутствии координации. Может, это вина Эда, что тот терял сноровку, позволяя к себе подкрадываться?
Сопровождая грустным взглядом всё испорченное, он только горестно вздыхает. Письма выходили хорошими. Вряд ли он уже повторит.
— Ничего страшного, — его улыбка ласково рисует солнце в животе Альфонса, неловко убирающим со стола руки. — Давай лучше уберём бардак?
— Да, конечно! — его светящееся от довольства лицо уже не напоминает собой иссушенный скелет. И от этого теплее Эду, сиротливо поглядывающим на стол. Не кажется ли ему, что то безобразие уже не отмоешь.
— У-у, почему их так сложно отмыть? — они потратили уже более часа на уборку, в тщетных попытках сделать хоть что-то со столом в кабинете отца, но судьба его была предрешена. Жёсткая губка елозила по коже, синей от чернил, но краснеющей с каждым новым заходом по новой. Плюхались в воде они так же долго. — Давай договоримся, что «следующего раза» таких шуток больше не будет, Ал?
Его лопатки с каждым движением руки игриво выпирают, натягивая мышцы спины, изящной и стройной, совсем не мужской, но и не детской.
И столь же испепеляющие золотые глаза, достояние погибшего Ксеркса...
— Ал! Ау, я с кем говорю!
Сонно моргая, младший склоняет голову к плечу, совсем как щенок.
— Боже, и с кем я только говорю?
— Со мной, а с кем же ещё? — хоть Альфонс и изрядно удивлялся своей одержимости, стискивая руки в кулаки, он неловко улыбался, активно делая вид, что всё в порядке. «Всё в порядке». — Давай помогу? У тебя уже руки устали.
И это было заметно. Эдвард уже чаще останавливался, давая рукам отдохнуть. Кажется, чернила залили ещё автоброню и могли испортить механику, Эд уже успел пожаловаться на счёт плохого контроля, но упорно держал губку, стирая левую руку.
— Да, пожалуйста.
В конце концов, со временем, глупая гордость уходила. Ценнее бессмысленной жизни ему была семья, братом возвышаясь за спиной, ласково забирающим губку и мягко смывая чернила с руки.
Он в свой доброте осторожен. Держится нежно-нежно, боясь даже сильно нажимать и Эд невольно улыбается, смотря за неловкими действиями брата. Только невдомек ему, как глаза испепеляют его из зеркала, пуская когти в раскрытое сердце.
— Ты так осторожен. Не бойся, я же не развалюсь, — смешок Эда беззлобный, лепестком порхая на ветру, беззаботный в счастье умиротворения.
Пока Ал не переживает его запястье пальцами.
— Ал? — хлопая глазами, предвещающими неладное, он поворачивает голову, повторяя пытку, забытую желанием спастись.
И его губы, мягкие, как желанная помадка, сладкие и маняще притягательные. Молчат в предупреждение прошлых ошибок, словно делая то, что должны, что не завершили ещё раньше, искушённые подвернувшимся моментом.
И ладони крепкие, горячие от жара, прильнули к руке и груди, хватая и оберегая.
Эдвард вздрагивает, мыча несвязное, от удивления выстанывая вздох, его телу так нравится, когда руки обхватывают со всех сторон, удерживая у журчащей от воды крана, притягивая спиной к своей груди. Как раньше, сплетаясь в один комок жара.
Эд бунтует, дёргает головой, хватая железной рукой ту ладонь, что ласкала сосок, ловит панически стон и рвётся к выходу болезненной птицей, но прижимается лишь к зеркалу лицом, захваченный таким ласковым и заботливым братом.
— Брат, — Ал шепчет в распущенные волосы бессмыслицу, кажется, опять плачет, оставляя поцелуи в макушку, пока сердце отплясывает гулко в груди Эда, молча сцепившего зубы. — Братик, Эд, прости, братик!
«Зачем ты это делаешь?» — хочет спросить, но смысл теряется в погрязшей жалости смирения. Кусает губы, разгоряченные во рту, распухшие в соблазнительном испытании, стягивающим узлом в животе. Эд трясёт головой, дёргает коленом, пытаясь выбить Ала из равновесия и это ему даже удаётся, поддавшись со вздохом поражения, Элрик страдальчески хватается за его бока.
— Не убегай! — молящий шёпот глушится в воде, но Эдвард слышит, сцепляя пальцы на ладонях Ала. — Прошу тебя, не оставляй меня.
Подлый приём. В них нет лжи, сжираемой изнутри, выплескивая лишь чистоту помыслов. Хотя бы здесь, в ванной, стирая остатки грязи чернил, оставаясь голыми пред истиной их судеб.
Эдвард хочет плакать от жалости.
— Почему?
Ему жалко не себя.
— Почему ты продолжаешь себя так странно вести? — злоба растворяется в этом отчаянии, захлестываемая слезами, катящимися с глаз. — Ал, зачем?
Подгибая колени, они сидят на мокром полу, как брошенные в дождь котята, не способные выжить дальше самостоятельно. Дождь звенит водой об кафель.
— Ты плачешь? — Ал осторожничает, убирает руки, на миг замирая, колеблясь в желании обнять и утешить, но смиряется в нежелании вызвать ещё одну причину слёз. Дождь усмирял бури, бездонной пропастью сжирая остатки светлого.
Вопреки этому, Ал был сух. Кажется, все его слезы смыло ураганом месяц ранее, подарив краткий миг спокойствия, не переживаемого за адекватность.
— Я хочу... Просто жить спокойно, — глухие вздохи надрываются из под рук, прикрытое лицо скрывает страдания, сдавая лишь вздымающейся неестественно спиной. — Спокойно, Ал. Без проблем!
— Я тоже. — спокойный голос выбивался из контраста его слов и действий. Сжимая кулаки, его лицо судорожно кривилось в надрывном немом плаче, со столь сухими глазами и словами. — Тоже хочу спокойствия с тобой. Но я не могу успокоиться, когда вижу тебя. Я не могу, Эдвард.
Можно ли желать им одного, имея столь различные представления о счастье? Истинный наблюдатель посмеётся, водя за нос глупых детей, дожидаясь молитв о помощи, а актёры сцены будут пытаться исправить ситуацию, хватаясь пальцами друг за друга и молча успокаивающиеся от немых истерик.
Истинный наблюдатель знал, что эта буря только начало.
