Барышня кисейная

— Куда на этот раз, сэр? — Туда же, как и всегда. — выдох прозвучал в одной из белоснежных комнат, с портретами президентов и звездно-полосатым флагом на стене. Белый Дом, старый добрый. Родные стены. Еще бы пара сотен, совсем недолгих лет, и он сольется с ними в одно целое. — Поздравляю вас, что тайная операция в Российской Федерации проходит благополучно. — мужчина в глаженом, иголочкой шитом пиджаке, услышал в ответ лишь слабое фырканье, слабо напоминающее согласие. Похоже, делать выводы еще рано. К нему повернулись. На него глядели большие карие глаза. В крепких, покрытых шрамами пальцах, были темные очки. За секунду до того, как они успели скрыть за собой глаза, можно было подметить, как свет из большого окна подчеркивал рельефную форму носа. — Лучше скажи мне, Перкинс, идут ли мне эти очки. — мужчина повернулся к зеркалу перед собой. Находясь в Белом доме, он совсем не вписывался в окружение. Джинсы, синяя кофта, под которой находилась белая рубашка с завернутыми рукавами, коричневые сапоги. Ему бы галстук, костюм тройку и блестящие туфли. Будь здание живое, оно бы изрыгнуло его, как что-то неестественное. Не сможет. Он естественнее, чем можно себе представить. Ничего. Совсем скоро уйдет сам. Перкинс тут же закивал, держа ровно руки за спиной: — Идут, сэр. Сэр отреагировал почти никак. Только махнул рукой, заставляя коричневые, как шоколад, локоны лечь ему на плечо. Поправил ожерелье из волчьих клыков, старое как мир, у себя на приоткрытой груди. Шрам красиво выделялся под ключицей. — Я готов. — Вам привести адмирала, сэр? Он может… — осекся, стоило только мужчине отойти от зеркала зашагать к дверям. — Это не военная операция, Перкинс. Мне нужен все лишь личный самолет. Я еду туда под прикрытием, сам видишь. Волноваться не о чем. — он понимал, что ему верно пытаются услужить, да только от этого живот уже тянет. Хочется быстрее уйти. На мгновение его такое желание даже слегка, незаметно для чужих глаз, встряхнуло. Никогда он еще так не желал покинуть родные земли в мгновении ока. — А если есть о чем? — дотошный человек. — Не подумайте дурного, но вы же лицо нации. Вас могут узнать за километр, только услышат о приезде. — Там у меня есть доверенный…человек. В обиду меня не дадут. — хотелось добавить, что и сам не пальцем деланный. Только это всенародно известный факт. Перкинс кивнул, и когда силуэт почти скрылся за дверным проемом, то краем уха можно было услышать его выдох и тихое: «Боже, благослови Америку». И правда — Боже, благослови Америку. Не первый раз он выезжает в, казалось бы, враждебную державу. Ему думалось, что только так можно оправдать его полеты туда из раза в раз, без всяких на то объяснений. Он не был обязан оправдываться. Но и слухи были ни к чему. Каждый раз, ступая на борт самолета, он кивал пилоту, садился в кресло и глядел на то, как сначала огни Вашингтона сменяются водами Атлантического океана, а затем облака затмевают вид на европейские города. Потом, несмотря на то, был ли день или ночь, дымка и темнота сгущалась над Москвой. Удивительно, но зачастую русское небо было хмурое каждый раз, как стоит ему прилететь. Думалось, всегда ли оно было таким или это он особенный? Натягивая на себя куртку желтоватого оттенка, он вместе с тем накидывал на голову капюшон. Сходил с самолета, и аэропорт Домодедово встречал его сотнями пассажиров, сходящих с рейсов или наоборот, грузящих набитые чемоданы на дорожку. Ничем бы не отличался от тех же аэропортов, которых десятки по всей Америке. Только говор заставлял его себе напомнить, что тут он тут не местный. А так, ничего нового — рыдающие младенцы и кричащие от скуки в очередях дети, женщины и мужчины с кофе в руках, в ожидании своего рейса. И пень посреди холла, в темных очках и прикрытой капюшоном головой, взирающий на окружающих с едва скрываемым любопытством. Задерживаться не стоит. Стоило ли заморачиваться с выбором такси? Судя, куда ему нужно было приехать, вывод: определенно! Таксисты, промышляющие старым методом отбора клиентов — воплями «девушка, вас подвезти?» его не особо привлекали. Сам прилетел на личном воздушном судне, а теперь будет садиться в старую, раздолбанную клячу, которая едва колесами шевелит. Один знакомый бы, в отличии от него самого, так бы нос не задирал и не брезговал. Плюхнулся бы на старое, потертое кресло, будьте уверены. И начал бы судачить водителем о том да по сему. Теперь дело уже далеко не в брезгливости или что-то в этом роде, отнюдь! Дело анонимности. Его бы точно захотели бы разболтать — такую загадочную, молчаливую особу. Да-а…рот он еще не откроет ближайшие два часа или более того, если повезет с дорогой. Все выше перечисленное мужчина переваривал у себя в голове, пока к нему не подъехал черный джип, отполированный до блеска, на крепких колесах. И успел заметить, что многое его уже раздражает. А раздражение стоило держать при себе, мало ли засмотрятся, как он нервно топает ножкой и крутит головой. Дороги в Москве никогда не пустовали. Огни фар мигают за несколько миль, водители яростно долбят по рулю, один за другим, от того пришлось закрыть окно и довольствоваться кондиционером. В машине было неимоверно жарко. Зря надеялся, что успеет прибыть к вечеру. Так всегда и было — ему прощали, что ж еще оставалось делать. В один момент он чуть не одернул водителя — проехали, разворачивайся! — вовремя остановил себя и вновь расслабленно уложил плечи на спинку сиденья. Ему ведь не нужно в Москоу-Сити. А жаль. Доезжать туда казалось более быстрой экспертизой. Да и живется там хорошо, уж в чем сомневаться действительно не стоит. Вместо того, чтобы высадиться у стеклянной многоэтажки, он еще долгие минут сорок ждал, когда доедет до одной из пятиэтажек. Стоило ему вглядеться в их силуэты, как тут же плыли глаза. Надо было уже привыкнуть к их единообразию и изобилию. Хлопнув дверью машины, он начал осматривать двор, который видел не раз, но все никак не мог запомнить в хоть едва нескольких деталях. Чахлые кусты у двери в подъезд, потертые и тронутые ржавчиной заборы. Скрипящая качелька на площадке — единственный звук в ночной тишине — и желтый единственный фонарь, горящий у дороги. Странно было бы наблюдать, как какой-то мужик в капюшоне в темноте рыскает у дверей. У большинства окон уже задернуто висели шторы. Только одно окно на четвертом этаже все еще горело, неприкрытое. И тут же стухло. Вот оно. Квартиру так и не удосужился запомнить, по памяти пальцев набирал двухзначный номер. Поднялся по лестничной клетке, где-то усыпанной окурками. На третьем этаже слышал, как женщина что-то громко и недовольно вопит. На четвертом этаже одна из дверей была открыта, приглашающая заглянуть невольно в коридор. Подойдя к ней, он увидел мужчину в домашних штанах и сером свитере. Он прикрывал широкой ладонью рот и на бледном лице можно было только увидеть знакомые волчьи глаза. Грудь хозяина квартиры нервно шла ходуном, а слух уловил, как тот пытался удавить смех. — Матерь божья, Саша… Как тебя только не повязали? Саше не было ясно, хочет ли он сейчас стукнуть ему по голове или ласково коснуться белоснежных прядей.