Барышня кисейная

Глядя на все вокруг, нельзя было и вообразить, что среди узкого коридора, заваленного куртками и обувью, нарисуется такая фигура. Она аккуратно вешает свой желтый пуховик, куда представлялось возможным, присаживается на колено, чтобы развязать шнурки на ботинках. После того, как капюшон вплотную прилегал к голове продолжительное время, шоколадные локоны спутались, и притронься хоть пальцем, могли ударить тебя током. Темные очки спадали с носа, и в конце концов уже были сняты и уложены на тумбочку. Вот он — Саша. Снова приехал. В очередной раз, Русик. — Никто не заметил тебя, о великий мастер маскировки? — все еще ощущалось, как терпко в груди сталось после того, как смех чуть не вырвался наружу и не разразился по всей лестничной площадке. — Конечно, нет. — Саша встал, поставив ботинки в ряд с другими, обошел собеседника, не глядя. Он провел ладонью по затылку, и едва ли можно было услышать, как маленькие удары тока касаются кожи. Направляясь на скромного вида кухню, он махнул: — Завари мне кофе. Чуть что — сразу командовать. Это высшая степень наглости, которую только можно было наблюдать. Так нельзя поступать с собой. Тебя воспитывали по другому. Русик выдохнул, наигранно закатывая глаза. Уже не раз Саша приезжал, с порога что либо требуя от него. Кофе было самым малым, чего он бы захотел в час двенадцати ночи. Помыкатель. Закрыв наконец-то дверь и размяв пальцы, Русик зашел на кухню, глазами пробегаясь по своему небольшому убранству. Стол, накрытый вязаной простыней. Белка вязала. Слегка забитая грязной посудой раковина, которую он планировал разгрести еще сегодня днем. Его немного уколола совесть. Негоже так встречать дорогих гостей, но… перспектива ждать Сашу, как верный пес, ничего не делая, казалась более правильной и важной. К тому же, судя по виду, того это совершенно не волновало. Если быть честным, то его мало что волнует, а если так и будет, что его что либо начнет волновать, он вцепится мертвой хваткой, хоть и иногда эфемерной. Даже в таком случае приятно ощущать себя нужным. Он не единственный. Опомнись! Позже. Подойдя к чайнику, который за свое недолгое существование уже успел повидать многое, судя по заевшимся, слегка липким, пятнам на корпусе, и тому, в каких величайших попытках он пытался запуститься. Из-за этого свет незаметно потускнел. Саша внезапно оторвался от пустого созерцания окна, на котором не было даже занавесок. Отсюда и горел один единственный свет во всем доме, который вскоре потух, как он подошел к нужному подъезду. Саша посмотрел на Русика, который, стоя к нему спиной, доставал чашку. Синяя видать была, краску только потеряла с течением времени. — Эй, я же пошутил, — сделал свою обворожительную улыбку, от которой у Русика изначально заворачивало кишки. Сейчас смотреть на нее так же естественно, как глядеть по утрам на свое отражение в зеркале. Хотелось добавить, что не стоило таких любезностей, как чайник тут же пискнул, словно выдохся из сил. Пальцы схватились за его ручку, кипяток полился в кружку. В него окунули пакетик с чаем. Сев на стул перед своим гостем, он протянул ему чашку с чаем и поставил на стол. С зеленым чаем. — Я тоже. Ему ничего не оставалось, как смириться, и вместо приятного вкуса кофе ощутить на языке привкус сушеных трав, просто залитых кипятком. Он слегка поморщился, в попытке не выдавить мину. Русик только усмехнулся, глядя на эту очаровательную клоунаду. Сложив перед собой руки на столе -убери локти — он, как сова, с выпученными жуткими глазами, или как верный пес, в попытке понять хозяина, повернул голову набок. Молча смотрел, пока на него самого не взглянули, с одной авторитетно поднятой бровью. Держа чашку чая у рта. Чуть что, скоро выльется на грудь и обожжет загорелую кожу. — С тобой точно ничего не приключилось по дороге? — Русик сложил руки в замок, переминая большими пальцами. Выражает высшую степень интереса. — Ничего нового. — Саша поставил кружку на стол. Тихий-тихий отзвук при слабом ударе о дерево. — Правда? А мне раньше думалось, что на мертвецки черном джипе ты еще не приезжал. — Русик попытался так же поднять бровь, но проверку он не прошел. Вместе с одной вспорхнула другая, показывая саркастичное удивление. — Мне нужно было проехать до тебя незаметно, сам ведь знаешь. — А вышло с точностью, да наоборот. — Русик бы предложил ему не заморачиваться, перестать напяливать эти очки, нелепый капюшон и брезговать чем не попадя, как сюда прибудет и явит свое лико. Скоро начнет брезговать тобой. Ауч. Ещё бы. Саша, хмыкнув, снова взял кружку в руки, а Русик почесал щетину. Обычно он так делал, когда она ужасно зудила по утрам или нервничал. Сейчас скорее походило на правду второе, ибо сейчас только ночь, а его начали мучать, тыкая, как иголками, не давая насладиться видами и приятным ощущением в груди. Не мог дать этому чувству название. Такое...родное. Последний раз он так чувствовал себя еще маленьким, подле отца, за столом в его кабинете и среди кипы бумаг. Хорошая память. Не утрать ее. — Хочешь сказать, что завтра утром у тебя под окном сгустятся репортеры, всякого рода журналисты и просто зеваки, просто потому что я приехал на черном джипе? — Хочу сказать, что тебе стоит вести себя как нормальный человек. Готов поспорить, что ты стоял посреди аэропорта, как идиотина какая, пялясь на всех, а затем резко убегая за двери. — на этот раз Саша закатил глаза. Но не было похоже, что его это задело. Его вообще мало что могло задеть за живое. Толстая шкура, это можно понять сразу. — Тогда в следующий раз я приеду на боевом вертолете и высажусь у вас на крыше. — довольно заулыбался, отставив от себя пустую кружку. — О, и высажу отряд спецназа в соседней квартире. Русик встал, обошел стол. Саша наблюдал за каждым его движением. Секунду полюбовался, как тяжелая ладонь коснулась его собственной, которая до того спокойно лежала на столе. — Чтобы тебя не украли у меня? — его голос стал тише. Этот грубый голос всегда вызывал в Саше бурные эмоции. А сейчас он чуть ли не подпрыгнул, как до ушей донеслось то, как он походил на рык, стоило только Русику стать хоть на толику тише. — Какие-нибудь…заполошные зеваки? Коварные ученые? Ты тут такая легкая добыча… Я тебя не отдам. Слишком много смысла ты вложил в эти слова. — Ну вот, и зачем мне тогда спецназ? И вертолет? — Саша встал из-за стола, вплотную оказавшись перед волчьими глазами. Он не помнит, когда на него еще кто-нибудь так смотрел. Прожить несколько веков, и ловить на себе подобный взгляд… Ему повезло. Везучий сукин сын. — Я знаю, что прилетая сюда, я все равно буду в полной безопасности. — Ты ведь не этого опасаешься, правда? Что тебя кто-нибудь да в один момент схватит? — Русик выдохнул, немного помолчав и проведя большим пальцем по костяшкам руки. — Нет. — Он не боится. Чего бояться? Взглядов, слушков, словечек? Русик лишь ободрительно хмыкнул. Другого ответа он и не ожидал. Ладонь, что касалась ранее твердых костяшек, тихонько поползла вверх, касаясь изгибов мышц, проходясь точками, щекотя, по шрамам, которыми была усыпана поджара кожа. Ощутил, как к груди прижалась ладонь чужая. Гладила, временами касаясь позолоченного крестика. Белые пальцы коснулись оголенной ключицы, дразняще касаясь кожи под белой тканью рубашки. Прошлись по крепкой шее, огибая ухо, а затем смыкаясь меж шелковых локонов на затылке. Его губы ощущались, как и раньше, слишком хорошо, чтобы походить на правду. С этой правдой он сталкивался из раза в раз, да только все время не мог понять, как оно — вот здесь, сейчас. Чуть пухловатая нижняя губа прошлась по собственной, обветренной и слегка обкусанной. Затем язык влажным мазком коснулся ее, требуя дать путь. Последнее, что Русик мог видеть, пока не прикрыл глаза — это другие напротив. Карие. Первое, что ощутил — это то, как язык коснулся его неба, прошелся по рядам зубов, сплелся с его собственным. Второе — как кончиками пальцев коснулись щетины. Как крепкая грудь прижалась к его, давя, мешая дышать. Надавив Саше на подбородок, Русик оттянул его, даруя себе воздух. Так на него посмотрели, будто сделал что-то непозволительное. Ненасытный и жадный. Так приятно. И ужасно. Слова были без надобности, когда его, хозяина своего дома, требовательно схватили за руку и повели туда, где его губы точно не отцепятся от чужих в течении пары часов. С такими напором его вел, будто заветная кровать находилась в сотнях миль от них, и вот-вот желание и страсть утихнет в них. Русик чуть не запутался в собственных ногах, и пришлось ему по дороге потерять тапочки, скинуть, как оковы, забывая их в коридоре. Бедный матрас заскрипел, когда сначала одна тяжелая туша грузно уселась на него, а затем и вторая. Причем одна на другую! Саша обнял Русика за шею, схватил в тиски, прижав, снова заставляя раскрыться перед ним. Обнял его бедра крепкими коленями. Нависал, не жалея, не давал воздуху, то прижимая ладонь к шершавой щеке, то притискиваясь к нему еще ближе, хватаясь за плечи и шею. Повел тазом у него коленях, когда его ладони опустились на соблазнительного вида ягодицы. В один момент Русик просто не выдержал — свалился, и голова его чуть не утонула в подушках, вышитых в цветочек. Одеяло под его ногами замялось. Холод коснулся его живота в тот момент, когда уверенные пальцы схватились за свитер, приподняли его, оголяя бледную кожу. Довольный выдох прозвучал в темноте. Те же пальцы коснулись груди, и дразня касались ореола затвердевших сосков. Русик закусил губу. Увидел, как потемневшие от страсти глаза восторженно глядели на него. Обожал, когда его клыки показывались наружу, впивались во что угодно. В перчатки, губы, в ткань одежды, в его собственную кожу. Саша чуть ли не лежал на нем, и продолжал жаться, будто от этой близости зависела его жизнь — за столько лет нашелся рычажок, который может помочь ему свести концы с концами. И он так жаждал быть рядом, касаться везде. От духоты Русик коснулся пальцем воротника свитера, припустил его, чтобы вдохнуть. Тут же ощутил, как влажные губы коснулись его шеи. Втянули кожу, облизывая, кусая. Пальцы сжали алую бусинку. И стон, задушенный, напоминающий рык, приласкал ухо. Ладони снова легли ему на бедра, в страсти очерчивая непонятные никому узоры, кроме самого Русика, все такого же с закусанной губой. Капля пота покатилась у него по виску, он чувствовал. Коснулся горячей кожи, пустив руки под рубашку, проводил дорожки, дальние и малые, касаясь ужасающих шрамов на спине. Саша вздрогнул, убрал губы с плеча, до того находившееся у него на подбородке. Завтра он будет сплошь одна большая красная язва. Эти засосы будут приятно побаливать, стоит к ним только разок прикоснуться. Они болью напомнят о том, как этой ночью спина лучника напрягалась под его руками, как мышцы шли ходуном под поджарой кожей, перекатываясь по воле его грубых, мозолистых пальцев. Руки тоже будут помнить — то, как раскрыли синюю ткань кофты, затем рубашки, пробежались по прессу на животе, который когда-то у него самого тоже был. Будут помнить, как схватились за штаны на чужой пояснице, щекотя уязвимый копчик, спускали ниже и ниже, оголяя точеные бедра. Стоило только Саше убрать губы от измученной кожи, вскинуть голову, как тут же ощутил властную хватку на затылке, путающую пряди волос. Она заставила его вновь опустить голову, вжаться в плечо. И тот повиновался, жадно хватаясь зубами. Жадно, в желании пометить. При том не игнорируя то, как с каждой секундой он терял на себе одежду — одну за другой, падающую на пол, или свисающую с возбужденного тела, как тряпка. В одно мгновение застонали оба. Саша — от того, как внезапно ладонь коснулась его, даже не пытаясь юлить. Русик — как всеми зубами впились ему в плечо, стоило ему только коснуться напряженного члена. И ему отомстили, сомкнув ладонь на бугорке, показавшимся на домашних штанах. Приятная дрожь прошлась по всему телу. Как нега, до которой им еще далеко. Как тогда. — Помнишь…бар? — выдохнул Русик, касаясь естества, моментами загребая пальцами за ткань белья. Саша промычал: — Бар?.. — Где мы хорошенько разнесли все к чертям собачьим… Саша хихикнул, совсем тихонько. Прямо в ухо. Он поднял голову, уселся у Русика на бедрах, положив ладонь ему на руку. Начал вести ей, будто ненарошно совсем. Только его слушались беспрекословно, и под грубой ладонью только сильнее напрягался бугор за темной тканью боксеров. Смотрел, не отрываясь, с приоткрытым ртом. Душу высасывал. — Где я сравнил тебя с собой, — Саша кивнул Русику. Тот продолжил. — И ты в конце заломал мне руки, опрокинул наземь… Самое жестокое и сексуальное зрелище в моей жизни. Впервые узнал его тогда, как человека. Личность. По сей день убеждаешься. — И прямо сейчас я готов заломать их тебе еще раз, — прошептал он, чуть ли не шипя. Пальцы стянули ткань, прикоснулись к красной, сочащейся головке. — Прямо у тебя над головой. Чтоб не рыпался, а? Он наклонился к его лицу, и ответом послужил выдох, от которого упавшая на нос прядь вспорхнула в воздух и скоропостижно упала обратно. Согласие. Казалось, от такой позы должно заломать все тело. Руки были подняты над головой, в тиски сжатые крепкой поджарой ладонью, колени подняты, не двигались уже долгое время. Сам должен был скоро стать изваянием. Но как? Как таким стать, если оголенного тела касается холодный воздух и приоткрытого окна, пока ласкаво касались нежной кожи, разгоняя тепло по нутру. Смахнуть бы пелену с глаз, увидеть, как бешено блестели глаза напротив. Увидеть бы, как пальцы сомкнулись, как всем естеством своим они прижались друг другу, разгоряченные, твердые, слегка влажные от смазки. Посмотреть так хотелось на дрожащие ресницы, скрывающие за собой темные глаза. Губы его дрожали тоже, грудь трепетала, а легкие горели, из горла доносились вдохи, выдохи, стоны. Русик сжал ладони в кулаки, колени поджал еще сильнее. Двинул бедрами, заставляя кожицу скользить по фалангам пальцев, прижимаясь к такой же разгоряченной коже. Вздрогнул от того, как палец надавил на взбухшую венку. Настоящие, зверские мучения. Почему терпишь? Я… Я так хочу. Ты не уверен. Размышлять о том, что могло означать «мучения» не хотелось. Мучал его далеко не Саша. Он, внезапно для самого себя, для него, даровал им чуть ли не единственное счастье в жизни. Незабываемые виды. И самый горячий секс, который может только быть. Без всяких излишеств. Когда твердый кулак сомкнулся на них еще сильнее и резко опустился вниз, натянув нежную кожу, Русику подумалось, что это он так закричал. Успел немного пожалеть, что не смог протянуть еще немного. Разжал сомкнутые глаза, и увидел, как Саша убирает руку, расслабленно выдыхая. Это он. В таком случае…стоит быстрее довести себя до конца. Как только пальцы разомкнулись у него на запястьях, он потянулся. Да только его тут же шлепнули по рукам, слегка нахмурив брови. При чем с силищей, от чего Русик даже приобнял поврежденную ладошку. В награду за то, что не заскулил, не заплакал и не потянулся обратно, Саша слез с него, раздвинул его колени шире, опустил голову и возложил ладони ему на бедра. Там еще осталась… Горячий язык нельзя было сравнить с крепкими пальцами. И Русик не мог решить, что могло нравиться ему больше. Одно ясно — все это одна большая приятная пытка. Головка время от временами касалась стенок горла, гортанные стоны заставляли вздрагивать каждый раз, стоит только Саше вздохнуть и с новой силой толкнуться вперед. Когда нос уткнулся ему в пах, а своим существом он ощущал жару и влагу, Русик не мог деть куда либо свои руки. Дыхание сбилось, сердце билось об клетку ребер, слово собиралось вырваться наружу. Он прижал ладонь к чужому затылку. Затем две ладони. Гладил за ушами, бесстыдно стоная. Позже он не мог оторвать глаз от того, как белые нити скатывались с пухлых от поцелуев губ, на ключице его было несколько пятен, а сам Русик весь был грязен от этого безобразия. Саша прикоснулся пальцами к губам, лениво провел ими и поднес к кончику языка, что едва показывался. Развратник. А потом махнул ладонью, будто это должно было его избавить от пятен и прочего. Попытка была безуспешной. Он лег рядом, прижавшись подбородком к бледному плечу. Зажмурил глаза и сытно улыбнулся. — Э… — прохрипел Русик. — Чуть не забыл. — М-м… Что? — промычал он, еле двигая губами. Засыпает. — С приездом, Саш. — Ответом ему послужил слабый «угу» и два хлопка по груди. … Просыпаться в пять утра — не лучшее, что можно себе пожелать после умопомрачительного времяпровождения с горячей особой прямо у себя под боком… Только взгляни на него, и сразу сердце защемит. Крепко спит, до сих пор уткнувшись в плечо, приобняв и перекинув ногу, словно ищет опоры. Какая ирония. Хватит. Дай мне уже отдохнуть от твоих замечаний и нравоучений. Я был довольно-таки нем, позволь заметить. Неважно. Все равно разговариваю сам с собой. Оно и правильно. Тебе бы думать поменьше, я бы и помолчал. Но ты не можешь? Нет, не можешь. Вздохнув как можно тише, Русик осторожно убрал руку Саши с себя, приподнялся на постели и спустил с нее одну ногу, затем другую. Вздрогнул всем телом от того, каким холодным пол оказался по сравнению с теплой постелью. Та, к слову, даже не заскрипела, позволив покинуть спящего без возможности его разбудить. По пути он нашел тапочки — пушистые — обулся и повернул на кухню. Идти сидеть одному было особо некуда, когда живешь в однокомнатной квартире. Ты мог бы жить в Москве-Сити. С несколькими спальнями. Баром и джакузи. Отец бы такого не одобрил. И в жизни бы не предложил. В жизни. Стоило перестать. Надо просто найти собеседника получше. Хотя бы живого. От этой мысли его потянуло обратно в спальню. Живой собеседник спал, на этот раз обняв одну цветастую подушку из многих других. Пару раз издал тихий храп, дернув ногой. На кухню он шел обратно уже с телефоном в руках. Примерно прикидывал, кому стоит звонить. Может, Белке? Но сейчас пять утра…не хотелось будить бедняжку. Набрав знакомый номер, Русик прижал телефон к уху. Взглянул моментом в окно, да засмотрелся на то, как слабо лучи солнца начинали выглядывать из-под силуэтов пятиэтажек. Гудки все шли и шли, никто не брал трубку. Вот козёл. Прикуси язык! Это брат твой. Сути не меняет. — А…Алоу? — голос в телефоне звучал не очень озадаченно, даже не сонно. Как будто его оторвали от чего-то важного. Слишком знакомый, до боли в глотке. Надо заставить себя разговориться, раз уж сам позвонить умудрился. — Здрасьте, — хмыкнул Русик, теребя в руках какую-то конфетку. — Здрасьте! Чего надо? — можно было услышать, как шуршит бумага. — Работаешь над чем? — Ага, работаю. Белка, передай-ка, — Русик почувствовал, как ком в горле встал. — Белка? Что она у тебя делает? — раздался женский смех — Укроп! — Гостит. Не одному тебе позволено прохлаждаться в хате днями напролет. — можно было представить, как Укроп закатил глаза — мученически. — В настольную игру играем, вот… — Русик, это ты? Укроп. Укроп, дай его мне, если сам разговаривать не хочешь! — Белка видать потянулась к телефону. — Хочу! — чуть ли обиженно пробурчал тот. Скорее всего, вжал телефон в щеку и выставил плечо. — Да ну? — Русик перестал мучать несчастную конфету, начал тихонько стучать пальцами по столу, глядя на неспешный рассвет. — Русик! Так рада тебя слышать. Ну как ты там? Как у тебя дела? — несмотря на оборону, Белочка победила и отняла телефон у брата. — О нет… Не спрашивай. Не спрашивай его! — удрученный возглас прозвучал куда более тише, чем должно было быть. Похоже, Белка в порыве эмоций успела побегать по комнате. — Что значит «не спрашивай его»? Уже спросила! — У меня все хорошо. Дела — еще лучше. Саша приехал этой ночью. — не переставая постукивать пальцами по столу, Русик спокойно ответил на простые вопросы, которые вызывали в Укропе кучу негодования. — Александр приехал, слышишь? — восторженно спросила Белка. — Тьфу ты! — послужило ей ответом. — Скажи Укропу, чтобы мину не корчил. Рассказывать о подробностях не стану, это удовольствие только для меня одного. — на фоне услышал возмущенное «да больно надо!» — Скажу только, что я действительно рад его видеть. — Думаю, он рад не меньше тебя. — можно было почувствовать, как Белка улыбается. — Эх, Белочка…звонил Укропу, а вот ты нарисовалась. Это хорошо. — выдохнул Русик, проведя ладонью по взлохмаченной челке. — Действительно. Всех-то ты нас умиротворяешь. А то я бы его опять в черный список добавил. Охренел утром ранним звонить. Русик засмеялся как можно тише. Вот ведь пубертатная язва. Далее на том и порешали, что братья оба козлы, а сестра их не меньше чем мессия в их неполной и неидеальной семье. Солнце уже успело немного, совсем чуть-чуть, показаться за горизонтом. Ещё столько красивых рассветов тебе предстоит увидеть. Переставая долбить пальцами несчастный стол, Русик отвернулся от окна и было возвратился в спальню, где ожидали его виды одни из самых приятных. Точнее говоря, до спальни он так и не дошел. Остановился у распахнутой в ванну двери. Саша, в попытках разворошить осиное гнездо — расчесаться — стоял у зеркала, босиком на коврике. Нагой. Улыбнувшись одним кончиком губ, Русик тихо, не делая шумных шагов, встал у него за плечом. Вглядевшись в зеркало, он понял, что навряд ли его сейчас заметят, глаза-то ничего не видят за спутанными лохмами. Коснувшись рукой засосов, а затем прижав к ним ладонь, Русик невольно зашипел — болят, скотины, ой как. Саша аж на месте подпрыгнул, развернулся и вскинул металлическую расческу. В таких руках можно было бы ей и брюхо вспороть. Секунда ему потребовалась, чтобы опомниться. Он ведь в безопасности. — Болят? — убрав расческу, спросил тот с искренним, но малым беспокойством. Сейчас его волновало, сможет ли он видеть и выглядеть по человечески в ближайшие часы. — Конечно. — Русик фыркнул, пожав плечами, но так и не убрав ладонь. Саша развернулся, возобновляя свои попытки привести голову в порядок. Он сильнее вгляделся в зеркало, рассматривая красные кровоподтеки и зажившие укусы. — Везучая же ты скотина, Саша. Ничего б на тебе не было видать. — О, я везучий? Разуй глаза, и погляди на то, что находится перед тобой. — аккуратным, выверенным движением он провел расческой по голове, выравнивая локон и выпутывая его из этого безобразия. — Мощная спина лучника… — мечтательно протянул Русик. — Да ты ж! — поперхнулся — Нет! Благодаря твоим безупречно умелым пальцам я не могу убрать этот шухер с головы целый час. — Умелым — да… — Ох, уймись. Иначе я в следующий раз на тебе живого места не оставлю. — Саша покачал головой. Можно было заметить, как губы дрогнули в улыбке. — Буду охотно этого ждать. — Русик тоже одарил его своей улыбкой. И, тот, похоже, почувствовал ее, услышал ее в расслабленном голосе, и снова расслабил плечи.