Нежные стебельки фантазий

      В погребельном огне нет ничего хорошего. Тело тлело, воняло палёной плотью и шерсть колтаками поддавалась огню. Маска существа треснула, обнажая изуродованный лик бывшего соотечественника.              Дайнслейф смотрел лишь с безучастным холодом, принявший эту горькую правду и жалкое настоящее как данность: кем он был, чтобы отрицать текущее? Тем, кто допустил подобное. Тем, кто не смотря на знание, продолжал пачкать руки.              — Ты не знаешь, был ли он тем, кого ты знаешь, — женщина кратко бросает ему в спину, проходя рядом, пока маленькие и юркие золотые сферы из тела влетают в саму сущность иномирянки. — Есть ли сейчас смысл беспокойства?              Он не был уверен ни в чём, когда его память перестала быть цельной картиной, а ночи он не мог спать, зная, что отголоски чего-то давно позабытого станут тревожить его душу запахом тленности.              — Я не знаю, ибо не помню.              — Потому, что будь у тебя память, ты уже не в состоянии понять, что по прошествии пятиста лет, хиличурлы тоже занимаются сексом.              Дайн случайно давится слюной, заходится в кашле, не смея сдержать округлившихся до неприличия глаз, слыша столь грубую, беззастенчивую речь.              Та лишь гаркает смехом, будто собака, довольная собственной выходкой.              Она позже выдаёт и множество другого стыдливого ужаса, к которому Дайн, выходец из благородной семьи, был не готов. Он частично забывает то, что это вырывает из него позабытые детали ушедшего: он был аристократом? Он был воспитан по всей строгости? Он хранил в своей душе флёр романтики и мечтал о том, что подарит всего себя одной единственной? Он помнил, как рассматривал цветы интейвата, усеянные на полях, убеждённый в правде, как те окажутся вплетены в волосы его избранницы, ведь он был влюблён в их свойства.              Она — ошибка программы. Или же Дайнслейф — ошибка?              Когда та пришла к нему, вся его сущность противилась чужеродности этой незнакомки. Ведь не могло быть такого, что нечто потустороннее могло управлять телом оттуда, откуда не могли даже Боги. Кукла? Она не такая, какую видел этот мир. И не призрак, не фантом.              — Я что-то вроде аватара, — не стесняясь ответить искренне, сообщила та на прямой вопрос. — Пока моё настоящее тело находиться в другом мире, я управляю этой, созданной мною оболочкой, ради развлечения.              — Что может быть весёлого в этом?              Она задумчиво пожевала губы, бросила короткие взгляды сначала на небо, потом на него, и, кивнув собственным выводам, ответила:              — Увидеть тебя.              Это находило смысл в его размышлениях. Она нашла его, не смотря на противность воли случая, убеждала в собственной вере и важности в их, не только его, цели, и каждый миг совершала мимолётные подвиги, пока осколки прошлого всплывали перед его глазами.              И волосы у неё такие же золотые, как у его друга, и такая же она чудаковатая, готовая совершить что угодно, лишь бы разбудить собственный голод до приключений.              Дайнслейф хотел, чтобы его жизнь стала проще. Точнее, чтобы его существование прекратилось.              Она хотела, чтобы его существование прекратилось и началась новая жизнь.              Возвращая память, сплетая те осколки в общую сеть, она была героиней, о которой не сложат почётные легенды и истории.              Дайн взял её руку, когда стылая земля была под их спинами, а над головами высились тёмные своды пещер, поддавшиеся проклятию. Даже если он будет одним сплошным телом, собравшим на себе лишь увечья и синяки, даже если от него не останется ничего, кроме клочка когда-то угасшего патриотизма, он сохранит в себе мгновения, когда она была с ним рядом. Возможно, она найдёт кого-то иного, но уже в другом мире. Он закрыл глаза, уверенный, что все те цветы были лишь для неё одной.