Единение

Птица настоял не ждать, пока у Серёжи заживут царапины на бёдрах и сойдут засосы. «Пусть любуется тем, что его ожидает». С другой стороны, если бы Тряпка через два дня не проснулся самостоятельно, вытаскивать бы его никто не стал, слишком уж это травматично и нервно. У Птицы тоже на шее багровели остатки ожерелья отметин, и, хотя он мог легко вернуть себе чистую кожу — не стал: красовался. Он знает, что Разумовскому приятно их видеть, да и сам считает, что ему идёт. Тряпка появился на пороге комнаты вечером, смущённо комкая в руках край футболки. Сергей отодвинул ноутбук и мягко улыбнулся, а на подлокотнике дивана материализовался Птица, тут же закинув ногу на ногу и ради баланса помахивая кончиками крыльев. Тряпка всё мялся и молчал, так что Серёжа решил его подбодрить. — Ты хотел что-то нам сказать? Тон вышел немного обеспокоенным. Мало ли, как его сверхчувствительное «я» пережило случившееся. — Я… — парень начал пятнами заливаться краской, — Я… Подумал. Очень хорошо… Над тем, что произошло. И мне… — он обхватил руками плечи, будто удерживая самого себя от побега, — Мне понравилось. Спина Тряпки начала мелко дрожать, а волосы совсем занавесили лицо. Серёжа встал из-за компьютера и подошёл к своей копии, ласково положив руку ему на плечо и гладя по лопаткам. — Так это ведь хорошо. Это не стыдно. — он привлёк Тряпку к себе и обнял под насмешливое фырканье Птицы. Однако, когда оба сели на диван, пернатый тоже сполз на сиденье и раскрыл одно крыло, укрывая им всех троих. — Мы можем делать это так часто, как захочешь. — И много большее… Птица практически мурлыкнул это, сладко улыбнувшись. Тряпка застенчиво и немного напуганно посмотрел на него, но угрозы не увидел, разве что хищный интерес, который скорее будоражит, чем вызывает страх. Он даже протянул руку и несмело погладил чёрные перья крыла. Птица прикрыл глаза, снова тихо фыркнув, но уже дружелюбно. — Да не бойся ты, перья не кусаются. — Ой! Мягкие… — Ну не железные же они должны быть, в самом деле. Трогай, не стесняйся. Тряпка просиял и уже увереннее прошёлся тонкими пальцами по внутренней стороне крыла. На самом деле ему всегда казалось, что именно железные, жёсткие и холодные, а вон оно как… Серёжа с усмешкой взял его руку, переплёл пальцы с тыльной стороны и запустил его ладонь под перья, ближе к коже. По почёсыванию крыльев он был, можно сказать, экспертом. Птица блаженно прикрыл глаза, откинулся на спинку дивана и заурчал, шире расправляя крылья и топорща мелкие контурные пёрышки. — Тебе нравится, да?.. — Тряпка с каждым разом смелее проходился пальцами по сгибу, жмурясь от приятного тепла. Птица что-то курлыкнул по-вороньи и кивнул, не открывая глаз. — Конечно, ему нравится. Во-первых, если бы не нравилось, мы бы уже схлопотали, а во-вторых… — Сергей наклонился к уху Тряпки и заговорщицки прошептал: — У Птицы крылья — эрогенная зона… Разумовский напоследок поддел ухо кончиком носа и легко засмеялся, а Тряпка снова зарумянился от смущения, отдёрнув ладонь. Птица медленно открыл один жёлтый глаз, потом второй, косясь на этих двоих и недоумевая, почему его перестали гладить. А потом перехватил Тряпку за запястье и снова притянул его руку к крылу, закопав в перья кончиками пальцев. В широко распахнутых бледно-голубых глазах мелькнул испуг, моментально зажигая в Птице охотничий азарт, и он подумал, что Серёжа явно не только будет ему соратником в этой «охоте», но и не позволит заиграться. Вот и сейчас — сидит у Тряпки за спиной, не даёт отстраниться, а потом и вовсе встаёт, положив руки ему на плечи. И ни капли не мешает, когда Птица пересаживает пискнувшего Тряпку себе на колени. Тот сразу хочет сжаться в комочек, но Серёжа не даёт, начав ласково разминать и поглаживать спину. — Тише, тише. Мы тебя не обидим. — Даже наоборот. — не отрывая жадного взгляда от чужого лица, Птица ведёт мягко сжатой в пальцах рукой Тряпки по крылу, переводит на плечо и шею, скользит ею по своей груди, шелестя тканью чёрной рубашки. — Если тебе понравилось то, что было раньше, то и всё прочее понравится тоже. Только у меня одно замечание. — он быстро переглянулся с Разумовским, за эту секунду успев будто бы пообещать не требовать ничего радикального и опасного, — Сегодня ты не сбегаешь, не закрываешься, не прячешься. Мы видели тебя, мы знаем тебя, в одной голове живём всё-таки. И твои страхи просто ничто по сравнению с тем, какое удовольствие они мешают тебе получить. Даже если оно кажется тебе грязным… Порочным… И греховным. Птица целует Тряпку с каждым словом в одну скулу, в другую, и, наконец, в безвольные губы. Такие медленные ласки обычно не в его стиле, если он не хочет нарочно подразнить, но с этим напуганным лисёнком хочется быть мягче на первых порах, заставить его раскрыться и довериться. Такая нежность и виктимность обещает быть невероятной в постели. Целуется Тряпка неумело, не чета напористому Птице или знающему толк в соблазнении Сергею. Он скорее позволяет себя целовать, безропотно принимая вторжение языка меж зубов и тая в ощущениях. Тепло, влажно, чужие руки надёжно держат его, не давая потерять равновесие… И совсем не получается бояться. От этого осознания всё внутри начинает ликовать. Не страшно. Наконец-то не страшно. Щёки его просто пылают, но это только заставляет кровь быстрее бежать по венам, наливая стыдной тяжестью низ живота. Птица трётся лбом о лоб, поощрительно урчит на ухо и тянет ближе, Серёжа целует затылок и щекотно зарывается носом в мягкие рыжие волосы. Тряпка практически ложится на Птицу грудью, уже сам робко тянется к чужим губам, каждую секунду готовый быть отвергнутым и осмеянным, но получает довольную улыбку и новую дозу тепла, доходящего, кажется, до самого сердца. Серёжа тихо усмехается Тряпке на ухо и с нажимом проводит языком по венке на шее. Тот вскидывается и выгибается, но Птица ловит, удерживает за плечо и бок, предупреждающе впиваясь пальцами. — Тшшш… Ты же не хочешь, чтобы я выпустил коготки, правда? Просто наслаждайся. Шёпот Птицы обволакивает и гипнотизирует. Ему до смерти хочется подчиниться, и Тряпка покорно обмякает и позволяет Разумовскому вылизывать ему шею, а потом и стянуть футболку, которая в начале казалась последним бастионом защиты. Только вот теперь не нужно никакой защиты, потому что нападения нет. Птицу ведёт от этой покорности, Тряпку хочется повалить на пол, подмять под себя, выпить с его дрожащих губ каждый стон… Но это желание приходится запихнуть подальше. Пока что. Сегодня лисёнка нужно приручить. Из Птицы, конечно, хреновый Маленький Принц, но, может, это дано не только принцам. Он чуть шире разводит ноги и подаётся тазом вверх. Тряпка вздрагивает, ощутив, как сдвигается под тканью брюк твёрдая плоть, и зажмуривается, сильнее сжав пальцы на рубашке. Птица улыбается, сверкнув небольшими клыками. — Поможешь расстегнуть? Вы с Серёжей такие красивые, глаз оторвать не могу, а ты как раз напротив… Тряпка сначала кивает, заворожённый голосом, и только потом до него доходит смысл фразы. Он, будто в полусне, тянется к маленьким пуговицам, расстёгивает одну за одной, смущённо отводя взгляд всякий раз, как руки случайно касаются горячей кожи. Во всём, кроме крыльев, глаз и зубов, Птица сейчас похож на человека: не время пугать только-только пошедшего на контакт третьего их с Серым двойника. С самим Разумовским как только не было, и с перьями и когтями, и без, и неизвестно ещё, как ему больше понравилось. Серёжа, тем временем, задумался. Втроём переспать — это звучит хорошо, только вот как именно? Снова оставлять Птицу не у дел дико несправедливо, он и так сдерживается как может. Эх, была не была… — Птиц, кажется, нам стоит научить Тряпочку плохому. Сергей обнимает Тряпку со спины и целует в макушку. Хитрый взгляд голубых глаз встречается с золотым. — Насколько плохому, птенчик? — Птица радостно осклабился, стряхивая с плеч рубашку, тут же разлетевшуюся клочьями дыма. Представление с пуговицами затевалось исключительно ради веселья. — Ну… Ты меня этому научил лет в семнадцать. — он склоняется к Тряпке и горячо шепчет, — Хороший мой, ты же тогда обещал Птице, что сделаешь нам приятно, так? В губы целоваться ты сегодня уже пробовал, а не хочешь спуститься ниже? В самый-самый низ… Только не здесь, здесь неудобно. Пойдём в спальню? Красный как рак Тряпка заторможенно кивает. Хочет, очень хочет. Хочет быть полезным, приятным, хорошим. Хочет, чтобы Птица хвалил его так же, как Серёжу, и чтобы Серёжа и дальше гладил его и целовал. Хочет их обоих касаться, хочет жара их рук и ласки голосов. Признавать это мучительно стыдно, но одновременно становится как никогда легко. Уловив согласие, Птица подхватывает Тряпку под бёдра и встаёт вместе с ним, тот только и успевает, что ойкнуть и уцепиться за чужую шею. До этого Птица его если и таскал, то закинув на плечо и совершенно не заботясь о его комфорте, а оказалось, что это может быть даже приятно и чуть-чуть весело. Птицу собственная изменчивая натура не заботит, но Тряпке важно напоминать, что он живой и настоящий, поэтому и несёт он его бережно, и на постель сгружает так же. Сам бы пропал в одном месте и появился в другом, а ходить ногами — ещё чего, лишняя трата времени, когда штаны уже почти что рвутся в ширинке. Тряпка тёплый, нежный весь, какой-то сам по себе расслабляющий и смягчающий даже его, это непривычно, но уж точно не плохо. От шеи Птицы Тряпка отцепляется не сразу, ждёт, пока кровать за спиной прогнётся под весом Разумовского, снова занявшего место позади. Будто для равновесия ему нужны непременно двое. Птица хмыкает: Тряпке идёт стоять на коленях. Будто создан для этого. Он поднимает пальцами чужой подбородок и заглядывает в глаза. — Будешь нас слушаться, сладкий? Обещаю, тебе понравится. Ты выглядишь умопомрачительно в этой позе, но я знаю одну получше. И ты её помнишь… Он убирает руку и мягко, но неумолимо давит ею Тряпке на плечо. Тот медленно кивает и встаёт на четвереньки, прогибаясь в спине. Проворные пальцы Серёжи стягивают с него мягкие домашние штаны вместе с бельём, а после Разумовский быстро раздевается сам, с удовольствием возвращаясь к прерванному шоу. Птица вновь обнажается по щелчку пальцев, не стеснённый условностями материального мира, и так же садится на пол, но на этот раз крепко держит сложенные перед лицом локти Тряпки. — Помнишь? Никто не вырывается и не сбегает. Что бы мы ни делали. Я не пораню слишком сильно, обещаю. Он легко целует приоткрытые, сухие от частого дыхания губы. Тряпке думается, что это должно быть страшно, ведь «не слишком сильно» значит, что его в принципе собираются ранить, но почему-то бояться не выходит. Даже наоборот, это кажется чем-то возбуждающим. То, как Птица, грозный и жёсткий, ласково ведёт себя с ним сегодня, но не перестаёт быть собой, дурманит и заставляет хотеть всего, что они с Серёжей могут с ним сделать. Сергей тоже понимает, что сейчас не время напоминать Тряпке о его «нереальности». Птица мог насадиться без подготовки, используя смазку только ради чужого, а не собственного комфорта, тело для него было сугубой условностью. Тряпка же своим не так давно обретённым условно материальным обликом дорожил неимоверно и любил всё, что было телесно и приносило радость: мягкие свитера и флисовые пижамы, пачкающую ему пальцы пастель, солнечное тепло на щеках, сладости… Последнюю любовь он неожиданно делил с Птицей, хотя тот ни за что бы не признался. Поэтому Тряпку нужно было готовить к сексу по всем правилам, не считая гигиены: не обладая телом в полном смысле слова он просто не пачкался. Тряпка ёжится. Во второй раз оказалось намного легче перенести и не совсем приятные, но уже не болезненные ощущения из-за пальцев внутри, и смущение от позы и вообще от всего происходящего. И уже не хочется вырваться и спрятаться от голодного полупьяного взгляда янтарных глаз, от ядовитого сладкого голоса и того, как рука с выпущенными когтями перебирает рыжую гриву. Птица железной хваткой держит руки, жмётся губами к шее, покусывает её, вызывая слабые поскуливающие стоны… И это неожиданно приятно. Тряпка крепко зажмуривается и насколько может выгибается одновременно к руке Серёжи и ласковым укусам Птицы, чувствуя, что сейчас он не решает буквально ничего, но это странным образом ощущается абсолютно естественным. Ему и не нужно. От него никогда не ждали, что он будет стальным и пламенным, как Птица, или вдохновенно упорным, как Разумовский. Достаточно было доверять им собой руководить. Идеи Птицы бывали жестокими, а их реализация и того хуже, но никто ведь не заставлял Тряпку на это смотреть. Может, нужно было, как сейчас, просто слушаться? Он мог бы сейчас сказать «нет». Серёжа не позволил бы Птице сделать с ним ничего ужасного. Но уходить не хочется, не хочется даже представлять себя без их рук, без удивительно приятных искр боли, которая, оказывается, может быть такой желанной, если доверяешь. Серёжа заканчивает, вытирает руку о его бедро, и от ощущения собственной нечистоты снова становится жарко и стыдно, а в паху сладко тянет. Птица встаёт, напоследок проведя кончиками пальцев по свежему засосу, — наверняка первому в жизни Тряпки вообще, — и в голове у того мелькает с десяток идей, как можно было бы нарисовать это обнажённое крылатое великолепие. Разве что без одной детали, за которую взгляд сперва зацепился, но тут же попытался смущённо соскользнуть. Не вышло. — Нравлюсь? — Птица довольно оскалился в улыбке, — Это хорошо. Серёж, можно я кое-что скажу нашему ангелочку на ушко? Разумовский кивает. Сомнительно, что это секрет, Птица просто любит театральность. Тряпка снова поднимается на колени, оказываясь с Птицей почти лицом к лицу. Немного страшно, но гораздо больше — интересно. Кожу обжигает горячий шёпот. — Я столько раз представлял, как ты у меня отсасываешь, но никогда не думал, что захочу сделать это нежно. Научить тебя… Но знаешь, есть в этом что-то возбуждающее. Покажу тебе, как правильно, как приятно… О, держу пари, что ты оценишь. Что в следующий раз попросишь сам… У нас ведь у всех редкостно чувствительные губы. — Птица обвёл когтем по контуру, без нажима, но давая ощутить остроту, и Тряпка тут же поймал себя на желании коснуться пальца языком. Откуда это у него вообще?.. Птица ловит эту мысль, улыбка становится шире и слаще, а в рот Тряпке проскальзывают два пальца, надавливая на язык. Вторая рука ложится на затылок, крепко, но не больно сжимая, не позволяя отвернуться — но он и не хочет. Вместо этого он осторожно ведёт языком по подушечкам, вбирает чуть глубже, обхватив костяшки губами, и вскидывает глаза на Птицу: «Правильно? Тебе нравится?» — Ох, а может, тебя и не надо ничему учить, м? Не таскал у Серёжи игрушки, пока мы с ним развлекались? А то кто знает, чем ты там занимался, пока нам завидовал… Кого ты чаще представлял, Серёжу или меня? Тряпка выпускает пальцы изо рта с влажным звуком, от которого и у Разумовского, и у Птицы подскакивает температура и раздуваются ноздри. — Я… Нет, я не таскал… — он бы отвернулся, но рука на затылке не даёт. — Я сам. Без всего… Сергей придвигается ближе, обхватывает его обеими руками под грудью, отталкивая лбом ладонь Птицы и целуя там, где она была. — А жаль. Я бы поделился. И посмотрел бы… Послушал, как ты зовёшь нас, когда трогаешь и ласкаешь себя… Скажи, мы так же хорошо это делаем, как ты представлял? — Лучше… — Тряпка тяжело дышит и смаргивает слезинку. И правда, лучше. — Знаешь, я кое-что заметил. Тебе понравилось, когда Птица кусался. Ты так сладко сжимался и подставлял шейку, невозможно было не понять. А что ещё ты любишь? Всегда ли нежно ты касался себя? К шее прижимаются тёплые губы, заставляя утонуть в неге, но тут же соски прошивает тянущая боль от сжавшихся на них пальцев. Тряпка выгибается вперёд, откинув голову Серёже на плечо, и гортанно стонет, снова напугав этим самого себя. Он почти что чувствует раскалённый взгляд наслаждающегося зрелищем Птицы. — Какой же он нежный у нас… Да, птенчик? Как думаешь, уже пора? — Пора… — Разумовский мурлычет, тычась кончиком носа в чувствительное место за ухом. — Милый, опустись на кровать и возьми в рот. Только не пытайся полностью, тут ведь опыт нужен… Помоги рукой. Как себе, ладно? И не бойся, я ведь всё умею, значит, и ты на самом деле тоже. Сердце у Тряпки бьётся часто и гулко, едва ли не выпрыгивает. Ему даже представлять такое было стыдно, а тут сбываются все самые грязные по его мнению фантазии. Но всё вокруг как во сне, а во сне ведь всё можно?.. Чужой член тяжело лежит в руке, горячо ложится на язык. Птица блаженно поднимает лицо к потолку и жмурится, Серёжа сзади успокаивающе гладит поясницу и бёдра. Тряпка на пробу обхватывает головку губами, обводит языком по кругу, пробуя солоноватую терпкую смазку, удивляясь тому, как до сих пор не сделал что-то неправильно. А всё просто замечательно, если судить по тяжёлому дыханию Птицы и его руке, грубовато гладящей по волосам и чуть сжимающей пряди у корней. Тряпка следит языком венку под бархатной кожей и продолжает пальцами снаружи, после обхватывая ствол и медленно двигая вверх и вниз. Он правда будто бы знает, как нужно, но всё равно боится ошибиться и судорожно вспоминает всё, что когда-либо знал о минете. Пальцы в волосах сжимаются сильнее. — Не думай. Делай. Почему-то приказам Птицы совершенно невозможно противиться, даже если бы хотелось. Тряпка осторожно вбирает член до середины, головка упирается в нёбо, а Птица низко, урчаще стонет. — Боги… Честное слово, моя бы воля — имел бы этот ротик каждый день… Птице не просто хорошо, ему мучительно. Хочется толкнуться вперёд, до горла и дальше… И пока нельзя, это ещё не та часть представления. И в этом есть что-то извращённо сладкое. Чтоб хоть сколько-то ослабить напряжение, он тянет к себе Серёжу и впивается поцелуем в его губы, кусая в кровь и едва ли не рыча, пока Тряпка мерно работает ртом и рукой, кажется, абсолютно отрешившись от реальности. — А знаешь, он будто создан для этого… — Птица опаляет шёпотом свежие укусы и снова стонет, хватая воздух ртом. — Посмотрим, для чего ещё… Разумовский с сожалением разрывает череду жадных поцелуев и легко гладит Тряпку вдоль хребта, надавливая на поясницу. Тот машинально прогибается, расставляет ноги, и только секунду спустя чуть больше возвращается в реальность, поменяв опорную руку и взглянув снизу вверх на Птицу так жалко, невинно и развратно одновременно, что он едва не кончил в ту же секунду, сдержавшись буквально чудом. Тряпке уже хорошо, но он чувствует, что это ещё далеко не всё, что он может доставить ещё больше удовольствия, и получить — тоже. На ягодицы ложатся тёплые ладони, мнут и гладят нежную кожу, Серёжины ласковые пальцы щекочуще касаются яичек, сгребают в горсть, пару раз проходятся по стволу и тут же отпускают, но замена стоит того. В разработанный вход упирается твёрдая головка, мягко надавливает, Серёжа кружит по самым краям, заставляя жалобно заскулить и выпустить член изо рта, горестно подняв брови и округлив губы в беззвучной мольбе. Страшно. Хочется. …И возбуждение побеждает. Тряпка подаётся назад, от стыда зажмурившись до искр перед глазами, и Сергей мягко толкается внутрь, плавно раздвигая неподатливые стенки. Медленно, очень медленно. Руки у Тряпки дрожат и не выдерживают, он падает на грудь и прячет вскипевшие слёзы в сложенных локтях. Птице зрелище кажется абсолютно чарующим. Он склоняется, упирается лбом в лоб, нежно прикусывает край покрасневшего ушка. — Тихо, тихо. Конечно, больно. Но совсем немного и тебе нравится, так ведь? Ты хотел, не отрицай. Ты мечтал об этом, хоть и сам потом поражался тому, какие грязные мысли могут приходить в твою голову. Ты хотел, чтобы тебя трахали. Хотел быть нашим. Мечты сбываются… Он тихо смеётся и отстраняется, взмахнув крыльями. Тряпка поднимается на руки, всё ещё занавесив волосами опущенные глаза, и едва заметно кивает — но Серёжа видит и начинает двигаться. Невероятно приятно и очень правильно, несмотря на дискомфорт, несмотря ни на что. Изнутри распирает, натирает и прижимается именно там, где нужно, и темп ускоряется ровно настолько, чтобы дать привыкнуть, но всё равно запустить волну сладкой дрожи по всему телу с каждым более резким толчком. Тряпка умоляюще смотрит на Птицу — и впервые решается что-то у него попросить. — Если… ах! — очередной толчок, попавший точно в нужное место внутри. — Если ты так хорошо меня знаешь… Пожалуйста. Он снова опускает голову и пробует забыть этот позорный момент, раствориться в ощущениях, но Птица не даёт, подняв его подбородок двумя пальцами и царапнув чуть выпущенным когтем на указательном. — Ты ведь устаёшь стоять на одной руке, да, сладкий? Да… Но чтобы встать на обе, нужно будет расслабить горлышко и очень, очень хорошо постараться. — Птица медленно наклоняется и отравленно-сладко шепчет на ухо, — Примешь меня полностью. Примешь нас. Тряпка кивает, смаргивая последнюю слезинку. Он и правда откуда-то всё знает, черпает сведения и воспоминания из памяти Серёжи, который в очередной раз замедлился, скорее покачиваясь, чем толкаясь, и ожидая, чем кончится диалог. Расслабиться, подавить рефлекс, спрятать зубы, дышать носом. Последнее особенно трудно, от подступающей сенсорной перегрузки дыхание сбито… Но он очень постарается, как и хочет Птица. Тот держит его одной рукой за плечо, а второй зарывается в волосы на затылке, крепко, но как-то бережно — хотя, Тряпка мог себе это и придумать. Просто в его фантазиях было именно так. Член легко скользит в рот, глаза закрываются сами собой, оставляя от всего мира только звук, вкус и ощущения. Можно не думать, только делать что скажут и чувствовать себя свободно и правильно. Он каким-то шестым чувством, связью между ними троими ощущает все планы, все желания Птицы и Сергея относительно себя, верно толкует каждый мелкий жест. Вот Птица гладит его по шее — «сейчас расслабься и вдохни», вот мучительно медленно почти до конца выходит из него Серёжа, не желая отвлекать. Птица одним сильным движением подаётся вперёд и дрожаще вдыхает, продолжая выдох стоном сквозь сомкнутые губы. Вокруг головки дрожит и сжимается нежное горячее горло, собственные пальцы крепче впиваются в плечо и волосы, не оставляя шанса на побег. Тряпке почти нечем дышать. Глаза жжёт, трескаются уголки рта, глотка стремится вытолкнуть всё наружу, но сердце поёт: «смог, получилось, я ведь теперь молодец, да?» Серёжа и Птица целуются над его спиной влажно и горячо, и он чувствует и это, и заполняющую его с обеих сторон твёрдую плоть, и почти осязаемое общее вожделение, заволакивающее комнату. Они начинают двигаться одновременно, быстро, резко и глубоко, а он принимает, принимает всё, безропотно, беспомощно, растворяется в чужом желании. И это невероятно грязно и невероятно прекрасно, будто лик Мадонны в бензиновой плёнке на поверхности лужи. Отведённые назад распахнутые крылья и запрокинутая голова Птицы, напряжённые мышцы бёдер и рук Разумовского, его собственные дрожащие лопатки и испарина на лбу — вот истинное искусство. Тряпка видит всё будто одновременно тремя парами глаз, даже когда плотно их закрывает, но это не вызывает никакого диссонанса. Так и нужно. Сергей впивается пальцами в тело под собой, ускоряет темп. Тряпка узкий, очень узкий и очень горячий, шёлковый, и это стирает все мысли напрочь, оставляя чистую похоть. Он кончает внутрь, оставляя лунки от ногтей и синяки на тазовых косточках, и падает на спину, пытаясь отдышаться и наблюдая за финалом. Кто бы мог подумать… Они вдвоём — и этот нежный цветочек, которого Птица сейчас так славно насаживает на себя горлом. А Птица меж тем понимает: финал нужно чуть переиграть, отойти от намеченного, чтобы всё стало идеально. Уже на грани разрядки он выходит полностью, рывком за плечо — остаются маленькие ранки от когтей, яркая вспышка жгучего болезненного наслаждения, — поднимает Тряпку на колени и припадает одним выпадом к губам, наполовину целуя, наполовину будто пытаясь выпить душу, а вторым — к изгибу между шеей и плечом, запуская клыки в тонкую кожу и с рычанием слизывая алые капли. Рука тянется вниз, обхватывает оба пульсирующих члена и резко, грубо движется вверх и вниз по остаткам слюны и смазки. Тонкие руки ложатся ему на плечи: Тряпка полуосознанно прижимается, тянется, хочет ближеярчесильнее, и боль совсем его не пугает сейчас, гармонично вплетаясь в дошедшую до пика симфонию ощущений и эмоций. Оргазм накрывает обоих одновременно, сметает неконтролируемой жаркой волной, перезагружающей реальность. Открыв глаза и вытерев руку о простыню, Птица укладывается рядом с Серёжей, как и в первый раз, умостив полностью вымотанного Тряпку между ними, целует поверх укуса и ласково перебирает слипшиеся пряди на виске. — Ты умница. Умница, правда. Можешь, когда хочешь. Точнее, когда разрешаешь себе хотеть… Тряпка дрожаще кивает и прячет лицо ему в шею. Хочется плакать, но не от страха или унижения, как обычно, а скорее от облегчения: он ещё в жизни не ощущал себя настолько правильным и целым. Разумовский спустя несколько минут, чертыхаясь, уползает в душ, даже не рассчитывая найти кого-то в кровати по возвращении, но оба двойника там, и Тряпка даже завёрнут в одеяло. — Я подумал, чего ему дрожать… Не простынет, конечно, но жалко как-то. Сергей улыбается и ложится на привычное место, обняв одеяльный свёрток со спины. Он и не думал, что из затеи с Тряпкой выйдет что-то путное — а сейчас будто ещё один кусок его жизни встал на место. Значит, они всё сделали правильно. Птица распускает над ними крыло и уютно ворочается где-то на том краю постели, сграбастав закутанного сонного Тряпку поближе и заодно касаясь обнимающих его рук. — Спокойной ночи, птенчики. Серёжа аж почти просыпается. — Как-как ты сказал? Но Птица делает вид, что уже спит и не слышит.