Sanatorium

Тяжелые волны разбивались о берег с голодным отрешением, они были практически чёрными под натянутым небом. Серые тучи приносили с собой не только слёзы, прохладу и шторм, но и головную боль. Несомненно с бризом ассоциируется запах мокрого песка, но у Юнги это его грязный вкус. Он помнит, как будучи ещё юнцом, вытаскивал из воды топившихся раненых солдат. Пальцы в высоких, военных сапогах болели от обморожения, был ранний декабрь, но снежного покрова не было, был лишь кровавый. Юнги вбегал в море вместе со своими выжившими товарищами по колена, а некоторые, бесстрашные или обезумевшие, ныряли в холодную воду. Они не искали дышащих, они тащили всех на сушу красными ладонями. А море бездушно сбивало всех подряд, затягивало на чёрное дно ещё живых солдат. У кого-то ещё хватало сил кричать, но у Юнги болели лёгкие, горела промокшая от воды кожа. Он вытащил из воды безликого мальчишку Чимина с пустыми глазами, вытащил солдата, у которого не заметил простреленный лоб. Кто-то ещё надеялся, что военный корабль вёрнется к ним назад. А потом Юнги лежал в палате с мёртвыми солдатами, не ощущая ни ног, ни рук, а только пронзительную острую боль в груди и в бреду он клялся, что больше никогда не закурит. Юнги посмотрел на сигарету между своих пальцев и едва не улыбнулся. Он отвернулся от окна, где на него смотрели серые тучи и вернулся в реальность. Иногда приходилось напоминать себе, что войны больше нет, что ему больше не нужно держать оружие под подушкой. Никто не вернулся с войны счастливым, многие близкие друзья Юнги ушли в запой, чтобы только не помнить о том кошмаре. Честно говоря, ему самому временами хотелось присоединиться к ним, прожигать свои дни в кабаках и барах. Но Сокджин никогда не позволил бы этому произойти. Он был якорем в реальности Юнги, он был там, чтобы вернуть бывшего солдата на землю и крепко обнять. Юнги слабо помнит как он жил без своего Сокджина, без его лукавых, больших глаз, тонких кистей с аккуратными ногтями. Сокджин был настоящим произведением искусства, таким молодым, может быть слишком молодым для тридцатисемилетнего Юнги. У него была хрустальная талия и целый шкаф рубашек для его замечательных, роскошных плеч. Кажется, Юнги был одиноким так давно, что это понемногу забывалось и вовсе казалось нереальным. Какая на вкус была та тоска, что разрывала генерала на части в его сырой комнатушке? Дни казались беспросветными и тёмными, как сегодняшний день. А сейчас у Юнги был Сокджин, и вместо кровавых воспоминаний он волновался о том, чтобы его молодой любовник никуда не выскочил в такую непогоду, ведь ветер и правда будоражил кости. Он потёр внутреннюю часть правой ладони большим пальцем левой руки от нервов. На столе лежала телеграмма, предназначенная для оздоровительного санатория на самой верхушке горы. Юнги предстояло отправить её самому. Врач велел не медлить — с начала зимы Сокджину резко может стать хуже. Самая настоящая несправедливость судьбы. Сокджину было всего двадцать, у него есть самый, что есть, раскатистый смех живого человека, не видавшего войны, а лишь её последствия. Он обожает покупать миленькие шляпки и читать на балконе. У него есть даже целый, воображаемый список литературы, которую ему ещё предстоит прочесть. Сокджин — бьющийся источник жизни. А судьба решила, что он слишком яркий лучик для этой вселенной. Несправедливо на полжизни приковала к кровати и теперь издевалась, когда он только начал жить в полную меру. Это Юнги должен был ездить по больницам и умирать от кровавого кашля. Он итак прожил достаточно много. “Есть вероятность, что Сокджину станет лучше” - сказал староватый для своей профессии врач. А Юнги не нужна была вероятность, ему нужно было точно знать, что Сокджину станет лучше. Несправедливость была почти болезненной. В последнее время она стоила Юнги сна. Он всё никак не мог уснуть, вот уже третью ночь, только впадая в минутные комы. Всё чаще генералу приходилось лежать на тёплой кровати, на руке спал крохотный Сокджин, и ему доводилось слушать сухие хрипы в лёгких любовника. Не ощущалось, что Сокджин может вот так легко ускользнуть из-под пальцев — не верилось даже в смертельность болезни. Днём Ким был самым здоровым юношей, с улыбкой почти до ушей и аппетитными щёчками. Однако Юнги стал замечать как его любовник всё чаще и чаще придавался обеденному сну, а то и вечернему. Иногда Сокджин спал до обеда, когда Юнги уже был на работе в своём старинном офисе. И хотя младший ни разу не обмолвился об этом, но деньги творили чудо — служанка бдила и рассказывала всё, что от неё требовалось. А сухой кашель, такой редкий, бил по самому сердцу. В такие моменты Юнги холодел всеми внутренностями, а Сокджин бледнел на глазах. Младшему не хотелось обременять мужчину. Хотя бремя для Юнги было чуждо. — Ты не боишься заразиться от меня? - как-то украдкой в кафе спросил Сокджин, - думаю, стоит сократить наши поцелуи. — Не боюсь. И всё же Юнги знал, что Сокджину становится хуже, пускай младший не признавался. Порой он просыпался с чудесным настроением, его глаза светились радостью и он произносил: “Я здоров! Я чувствую это!”. Генералу хотелось свято верить в чудо. Но чуда не произошло на войне и отец чудом не вышел из запоя, и мать не излечилась от рака чудесным образом, и Чимин не оклемался после перестрелки на берегу моря, даже если Юнги молился всем богам. Чудо — оно было ненавистно всякому солдату, побывавшему на фронте. — А разве не чудо, что ты вернулся с войны живым? - Сокджин верил в сказки. Но это не было чудо, это была слепая воля к жизни, это было слишком больно. Юнги никому не признавался, что мечтал не вернуться живым. В целом, живым он себя больше не чувствовал — слишком много видел, слышал, ощущал. Юнги отправил телеграмму после обеда, у него было время на чашечку кофе. Не было облегчения, груз, казалось, ещё больше навис над спиной. Новая пачка сигарет, купленная утром, была полностью скурена до того как Юнги добрался до своего офиса. К вечеру вещи уже были собраны в два чемодана: один большой, а другой поменьше. Юнги догадывался, что Сокджин взял все не прочитанные в их доме книжки. Самому же генералу не было что собирать, но младший занялся этим делом. Юнги застал его на коленях в спальне. Сокджин бережно укладывал фрак старшего мужчины, на голове у него была откуда-то взявшаяся шаль, на шее всякая разная бижутерия. — Зачем мне фрак в санаторий? - спросил Юнги. — Ой, - Сокджин поднял глаза на любовника, явно не заметив его присутствия, - ты меня напугал. — Прости, детка. — Ничего, - Сокджин покачал головой, - там есть приличные рестораны. Будем ужинать сколько влезет. Вдруг нас пригласят куда-то на праздник? — Тебе виднее, - генерал пожал плечами. Сокджин казался фарфоровым в пыльном свете лампы. Из окна розовел закат. Юнги жутко хотелось никуда не ехать, он сжал кулак до боли и ступил в спальню. — Доверься своему любимому, - Сокджин улыбнулся, чем вызвал приятные ощущения в животе у мужчины. Юнги ступил ближе и поцеловал младшего в макушку. Волосы пахли духами. — Всегда доверяю. В словах Юнги не было лжи. — Давай поужинаем перед отъездом, м? Поезд только на одиннадцать вечера, - предложил Мин, заранее зная, что младший не откажется от столь вкусного предложения. — Конечно, - Сокджин взял штаны с кровати и сложил их в маленький чемодан, - я и сам хотел предложить. Ты словно читаешь мои мысли, - на этих словах он обернулся и хитро улыбнулся. — Всё может быть. Юнги любил этого мальчика. Они отправились в ресторан не спеша, под неплохую музыку из радио соседей. Сокджин тепло закутался в пальто, замотал шею красным шарфом и сверху надел шапку. Юнги же был более стойким к холоду, но младший, всё равно, почти силком обмотал вокруг его шеи шарф. Это было бесполезно, поскольку ресторан был всего в двух шагах от их дома, точнее дома Юнги, но они предпочитали слово “их”. Внутри сразу стало душно, зал аж кипел от многолюдности — лучше, чем холод в дешёвой забегаловке. В ресторанах пара была не так часто, как хотелось бы. Это скорее была привычка Сокджина. Ему нравилось выбираться куда угодно, лишь бы из четырёх стен подальше. Для этого у юноши были лучшие друзья: Чонгук, младший брат, и Хосок, с которым он познакомился ещё до встречи с Юнги. Генералу не приходилось ревновать своего любовника, несмотря на то, что мужчина легко раздражался и проявлял агрессию. Это был побочный эффект войны. Но эта злость имела свою меру, ну, или в меру была подавлена самим Юнги. Он не опускался до дна, как его соседи, не колотил кого попало. Но вот стены очень хорошо впитывали его кулаки. Бывало Юнги чувствовал настолько кипящую агрессию без причин, что уходил из дома: бродил по улицам, скитался по набережной и мог напиться в баре. Но он не ревновал Сокджина. Юнги не мог бы подтвердить, что не любил походы в рестораны — это была бы скупая ложь. Денег у него хватало, чтобы обеспечить и себя и Сокджина, а комфортная обстановка, приятное обслуживание и вкусная еда вряд ли кому-то не нравилась. Юнги не был фанатиком, но с появлением любовника в своей жизни полюбил водить Сокджина в самые неожиданные места. Романтиком генерал не был, любил только одного юношу и хотел видеть у того улыбку до ушей. В ресторане Юнги заказал ликёр для себя, а Сокджин, с небольшой паузой на размышления, всё же, определился с полусладким красным вином. Очень Сокджину нравился салат из морской капусты в здешнем ресторане, поэтому он не отказался и от него. В зале царил жёлтый, приятный для глаз свет. После яркой лампы на рабочем столе Юнги был премного благодарен за такую обстановку. Они сели у окна, подальше от шумных компаний. Вид был не самый интересный — пыльная дорога. На столе была бордовая скатерть и две свечи, что почти расплавились. — Они совсем не пахнут, - разочарованно произнёс Сокджин, после того как нагнулся к свечам и почти опалил нос. Юнги тоже наклонился к горящему фитилю. Он не произнёс в слух, что на весь ресторан пахло едким ароматом цветов. От свечи действительно несло. Сокджин смотрел на любовника с немым ожиданием. — И правда, - соврал Юнги, выпрямляясь на стуле, - самые обыкновенные свечи. Сокджин вздохнул с облегчением. Потеря обоняния стала очередным этапом развития болезни. Это вводила младшего в неописуемо грустное состояние. Но поверив Юнги на слово, Сокджин улыбнулся ещё шире. — Они для красоты, Юнгичи, - объяснил Ким, - нужно будет и нам купить в дом, на кухню, - он подвинул свечу пальцами, смотря в глаза любовнику. — Зачем? — Для красоты, Юнгичи, - Сокджин прикрыл губы, когда начал тихонько смеяться. — Вот как. Генералу нравилось видеть как его любовник смеётся. Это заставляло забыть обо всём плохом, все болезни и врачи казались далёкими и ненастоящими. Вот он — Сокджин, смеётся в полную меру, отпивает дорогое вино и шутит о политике. Какой туберкулёз? Это точно не про Сокджина. После окончания трапезы Сокджин некоторое время сидел молча и слушал музыку. Глаза его следили за догорающим огоньком и было загадкой о чём он думал. Юнги не решился нарушить тишину: ему было тепло от ликёра и живот казался тяжёлым после пищи. Иногда можно было посидеть, помолчать за одним столом в дорогом ресторане. Юнги ценил это в их отношениях. Тишина была комфортной. — Ты не собираешься пригласить меня на танец? Юнги пришлось промограться, прежде чем осознать, что Сокджин обращался к нему. Он провёл по лбу рукой и взглянул в зал — не так много народу танцевало. — Конечно собираюсь, - Юнги встал из-за стола. — Ну наконец-то, - Сокджин отпил последний глоток из бокала и вызывающе посмотрел на своего любовника. — Добрый вечер, господин, - генерал смотрел на губы Сокджина, протягивая свою грубую ладонь, - не окажите ли вы мне честь? Сокджин сделал вид, что действительно задумался над ответом. Танцы были его страстью — насколько сильно он обожал вырисовывать только ему понятные картины под музыку, что заставлял Юнги танцевать вместе с ним. А генерал никогда не умел. — С удовольствием, - решил, что хватит ломать из себя недотрогу, Сокджин накрыл ладонь Юнги своей. За окном уже была ночь. В зале играла мягкая музыка, очень знакомая для слуха всех находящихся внутри ресторана. Двое мужчин поддались плавному танцу, ласково поддерживая друг друга руками. Юнги смотрел в глаза Сокджина и видел звёзды, и не видел глаз заинтересованных зрителей. Ему было до лампочки, что любовь двух мужчин не принималась обществом. Сейчас Юнги хотел только прижимать своего любимого человека к себе и слушать его тихий голос. К чёрту санаторий.