Солнце зимнего дня

Вишня раскрывается весной. Летом зацветает померанец, Осень — это царство хризантем. Но для каждого цветка равно Тяжко бремя утренних росинок. (Японские народные сказки 1991: 268)

      — Мэдока! — крик, к которому соседи уже успели привыкнуть и воспринимали как добрую потеху: «Кажется, кому-то сейчас не поздоровиться». О тёплых отношениях семьи Яно наслышан если не весь город, то ближайшие улицы точно. — Старый лентяй! Выходи, кому говорят!       Касуми, проходя по коридору со стопкой постиранного постельного белья, ничуть не смущается: такая ругань приятней звенящей тишины. Выйдя на веранду, она прислушивается к шелесту листьев, поднимает голову и, щуря глаза от солнца, всматривается в зубчатый горизонт. Вид на гору Такао никогда не оставляет равнодушным, даже когда она просто проходит мимо северной стороны двора.       — Хватит браниться на всю округу, — из-за кустов показывается младший Яно с небольшим секатором. — Я прореживаю кроны деревьев по поручению Госпожи. Если кто из нас лениться, так это ты, ревя на весь Киото, вместо работы.       Из дома появляется фигура Наны, упирающей одну руку в бок, а в другой неся бенто. Медленная походка и грозное выражение лица предвещают очередную склоку. Следом, словно утёнок за гусыней, выходит крадучись Рен, явно что-то затевая.       Касуми не решается вступать в спор, предпочитая оставаться незаметным зрителем. Ставит таз на стульчик и берётся развешивать бельё на веревку, продолжая наблюдать.       — Что такое? — машет рукой старик, за долгие годы так и не научившись распознавать, когда сестра гневается пуще прежнего. — Совестно, раз немотствуешь?       Нана останавливается в метре от брата, молча буравя взглядом, который он всё ещё игнорирует. Очевидно, зрение и правда подводит старика. Не будет лишним попросить осмотр врача.       — Ладно, извинись и дело с концом.       — Извиниться? — в голос проливает едкое чувство раздражения. Она быстро ставит миску на торо. — Тебе работу дали на выходные, а сейчас уже середина недели, дурень! — куда-то в плечо мужчины прилетает хлёсткий, но несильный удар. Нана разводит руки в стороны. — Ты забыл, что сегодня прибывает Госпожа Юми! Я велела тебе в город выбраться, купить свежих продуктов. Тебе солнце припекло? Или, может, в ветвях мозг зацепило?       Маленькая охотница тем временем, пользуясь случаем, пока старшие отвлеклись, выходит из тени и подходит к фонарю. Приходится встать на носочки, чтобы было сподручнее. Сгребая в ладошку добычу, она ловко прячет её за спиной и, не выпуская из виду экономку, быстро направляется к маме.       Касуми с улыбкой скрывается между колыхающихся на ветру простыней, куда следом заходит Рен.       — Ну, проказница, показывай, что у тебя?       Девочка поджимает неуверенно губки, но всё же протягивает руку, открывая ладонь. Там оказываются свежие варабимоти и дайфуку, которые Нана приготовила утром. И которые строго запрещается трогать до приезда гостьи. И дело вовсе не в жадности. Слуга готовит небольшую порцию, чтобы к приезду Юми сладость не потеряла свою свежесть. Но Рен привыкла, что всегда снимает пробу лакомств.       Её желание простительно. Вот только она взяла явно больше, чем причитается.       — Не многовато ли? — без упрёка с дружелюбной улыбкой спрашивает Касуми. В глазах дочки непонимание. Она переводит взгляд на сласти, выбирает самый большой ломтик и протягивает маме.       При своей привычке к особым привилегиям как единственного ребёнка, которого балуют, девочка никогда не забывает о близких. Часто за её милое детское личико торговцы угощают её. Яблоки, хурма, персики — Рен скромно спрячет глаза в пол, но, слыша дозволение родителей, берёт на два, а то и четыре подарка больше. Для матери и отца в первую очередь и, конечно, для любимых тётушки и дядюшки.       Касуми, польщённая щедростью дочери, благодарно принимает угощение. Ей дочка всякий раз отдает бóльшую часть гостинца.       — Спасибо, но, кажется, это всё ещё много для тебя одной. — Заметила Касуми. Глава семейства отправился на станцию, чтобы встретить целительницу. Нана перехватила своё за процессом готовки, а Мэдока никогда не любил сладкое. — До возращения отца они потеряют свой вид. Как насчет поделиться с нашим маленьким другом?       При упоминании кота лицо Рен засияло. Хидеки — её верный спутник во всех озорствах. Постоянно сопровождает на прогулках и только ради неё спускается с крыши, которую объявил своей территорией. Хотя, конечно, от кормежки никогда не отказывается и спрыгивает, стоит кому-то из домочадцев скрыться в доме.       Идея поделиться поживой с питомцем радует девочку, и она уносится, точно весенний ветер. На террасе у Рен имеется свой уголок; два маленьких татами, сделанных руками матери, пара особенно любимых камушков и фурин с изображением красной карповой рыбки. Она берёт колокольчик и легонько трясёт его — это их способ общения с Хидеки; стоит ему услышать мелодичный звон, как он спрыгивает на зов своей хозяйки.       Касуми засматривается на то, как ласково дочка поглаживает кота, пока тот уминает угощение. Редкое умиление — увидеть её такой. Детская душа, обычно раскрытая на распашку, с незатейливым настроением и всегда запальчивым смехом — Рен отличается от других детей. Улыбка её угасла после первого дня рождения, как и долгожданные первые слова. Тихая, словно мышь, и незаметная, как приход сумерек. Постоянно молчит, оставляя вопросы без ответа, а как плачет… У девушки до сих пор сердце обрывается от одних только воспоминаний. Однажды, вернувшись домой позже обещанного, она застала дочку сидящей в углу и бесшумно лившей слёзы. Ни крика, ни всхлипа, ни единого звука. С тех пор, Касуми ещё больше страшиться покидать дом надолго.       Когда Томиока деликатно поделился мыслями, что поведение Рен не характерно для ребёнка, первой реакцией было отрицание. С её дочерью всё хорошо. В ту минуту она успела жутко разозлиться на Гию. Но его синевато-чёрные глаза, как и прежде, смотрели с переживанием. Она понимала его правоту, но согласиться с ней — предать своё дитя. Охотник не давил, не убеждал — в том нет смысла. Дал время и просто был рядом. Через пару дней она сама попросила о разговоре.       — Я не против осмотра, лишним не будет. Но её отличие от других детей — не обязательно болезнь.       — Никто подобного не говорит…       — Может такова её натура. Не всем же детям кричать и дурачиться, — продолжала она, будто и не слыша Гию. Убеждала скорее себя, чем его. — Все люди разные.       Дело не в непринятии недуга девочки. Мать не оставит дитя в трудный момент. Томиока понял истинную причину сразу, когда застал Касуми сидящей вечером в одиночестве, грустно любующейся луной. Она не считала себя хорошей матерью. Вина за роковую ночь в поместье Сато не исчезла — лишь уменьшилась. Однако после замечания о странности Рен душевные терзания с новой силой захлестнули девушку. Не уберегла, не защитила.       И вот, когда на пороге появляется Юми, скромно приветствуя хозяев, сердце и вовсе грозится вырваться из груди. Касуми едва хватает сил вытерпеть обед, который, кажется, тянется бесконечной лентой реки Синано.       Последние лучи солнца красиво ложатся на хребты гор. Все собрались в васицу. Мэдока расположился на веранде, плетя корзину. Руки по памяти ловко орудуют тонко нарезанными бамбуковыми нитями. Медленно, но без лишних движений.       Нана теряется на кухне, не зная, за что взяться. Потому, плюнув на готовку, берётся перематывать пряжу. У неё имеется большая коллекция самых разных цветов и плотности. Касуми пристраивается рядом и просто следит за ней. Это успокаивает, навевая мысли о том, как подобным занималась её мама. Дедушка смастерил для них моталку, но она предпочитала делать всё руками. Усаживала её с братом вокруг себя, вручала каждому кусок нитки и принималась мотать. Тогда это было развлечением. Не самая веселая игра, но главное, что с мамой.       Резко Касуми падает клубок в руки. Она поворачивает голову к экономке, но она всё так же поглощена своим занятием. Только губы едва дрогнули, сдерживая рвущуюся улыбку. Девушка оглядывается.       В другом конце комнаты сидит Томиока, увлеченно читая книгу. Стоит отметить, что он делает это весьма прилежно: ноги скрещены, спина прямая, голова чуть наклонена вперёд. При этом книгу он не держит в руках — она покоится на столе. Прочитав страницу, он перелистывает её, возвращая руки обратно на бедра. Тут Касуми понимает, почему Нана едва сдержала свою гримасу. В её руках лишь один клубок, остальные собраны в корзине позади Гию.       Все присутствующие тревожатся, но успешно скрывают это за делом. Она единственная, кто прямо-таки утонул в своих думах. Охотник незаметно наблюдал за ней: взгляд поник, а вид такой хмурый, что мысли в голове должно быть замедлились, будто мухи, увязшие в смоле. Нужных слов не подобрать, касания кажутся в данном случае неуместными. Вот и решил немного схитрить.       Из одной её ладони клубок прыгает в другую. Грязно белый, с растрепанными нитями — тот самый, который Рен использует для игры с Хидеки. Она моя дочь, моё дитя. Ничто на свете не отменит этого — мысль придает ей надежды и сил стерпеть любые невзгоды.       Сумерки съедает ночь, когда Юми проскользывает бесшумно в комнату. Выдерживая нетепение, флюиды которого бурно рассыпаются по всей комнате, она присаживается на колени и только тогда заговаривает: — Тело девочки, согласно возрасту, развивается нормально. Она здорова.       Все дружно вздыхают от облегчения. Разве что Гию более сдержан в своей реакции.       — Слава Ками, — младший Яно складывает руки в молитвенном жесте.       — Правда, есть особенности в поведении, — все взгляды вновь прикованы к лекарке. — Но поспешу успокоить, это не болезнь.       — Не томи, сердце не на месте, — несколько резко просит Нана, чьи руки окончательно запутались в паутине пряжи.       — Рен испытала сильный стресс в младенчестве. Этот травмирующий опыт оставил свой отпечаток.       Стало вдруг холодно. Но вовсе не от ночной прохлады, просачивающейся в открытое сёдзи. Внутри у Касуми склизко, словно кто-то осушил озеро, а в грязной, влажной земле остались биться умирающие рыбы. Они мучатся, барахтаются, из последних сил бьются хвостом о землю, ломая плавники. Хоть она и знает, что её вина есть, подтверждение Юми всё равно причинило боль.       — Оставьте нас, — в приказном тоне Гию нет места жесткости. Старшие это понимают, а посему покорно выполняют просьбу не произнося ни звука.       Девушке хочется сказать, что это ни к чему, что всё в порядке, но горло сдавило от слез, стоящих в глазах.       Охотник бесшумно подсаживается рядом, но всё его внимание на Юми.       — Ей было тогда всего месяц от роду, — спокойно говорит он. — Как такое возможно?       — Да, память детей в таком возрасте ничтожна. Хоть страх и оставляет сильный энергетический след, он мог испариться со временем, быть вытеснен любовью и заботой. Однако ребёнок имеет тесную связь с матерью. Он тонко чувствует её настроение: робость, досаду или скорбь. Не берусь утверждать, но Рен боится жить. Смеяться, гоняться за бабочками, шуметь и кричать, как беззаботный ребёнок. Она острожна, тиха, словно любое неосторожное действие обернется трагедией. Эти чувства питаются страхом Касуми.       Юми сама того не понимая, бесчеловечно насквозь пронзала Касуми словами. Та боль от ударов демоницы ничто по сравнению с этой пыткой. Её дочь несчастна из-за неё. Из-за её неспособности отпустить прошлое и усмирить скорбь. Всё это время девушке казалось, жизнь налаживается, но, видимо, это была лишь пелена на глазах, которую она сама на себя наслала. Чтоб не видеть больше ночных кошмаров, не изводить себя и Гию. Но, отвернувшись от этих проблем, она отвернулась и от дочери.

***

      Дряхлеющее сердце Наны стало изредка болезненно стягивать. Так, словно кто-то невидимой руковицей сжимает. Она, как прежде, таскает воду из колодца, прогуливается в город с корзинкой, штопает одежду, готовит обед. Её жизнь нисколько не меняется, но мучительное ветерено в груди никак не останавливается. Это нечто новенькое.       Она всё чаще и глубже погружается в думы, подолгу смотря в одну точку. Всё никак не может отделаться от ощущения, что былая красота и тепло дома, когда-то такое же яркое, как неувядающие краски старинной картины, канули в безвозвратное прошлое. И всё после приезда лекарки. Утерев испарину со лба рукавом, она сильнее прежнего стала натирать одежду на валёке. Рен сидела рядом на траве, копаясь в маленьком тазу, наполненном водой.       — Вода не остыла? — спрашивает она. Девочка, не отнимая взгляда от плавающих цветов, отрицательно машет головой. — А ну-ка пойди сюда, всё равно плесну горячей.       — Нана…       Экономка вздрагивает, проливая ковш мимо таза.       — Госпожа, вы перенимаете дурную привычку хозяина, — бурчит недовольно женщина, застигнутая врасплох. Ей хочется улыбнуться, несмотря на то, что её напугали. Госпожа почти не выходила из дома и не говорила ни с кем последнюю неделю. Но она, по велению хозяина, не лезёт с распросами. По его же завету, следует вести себя как обычно. Словно их прекрасная Госпожа не увядала, как роза в осеннем саду.       — Прости, — голос её тих, словно это первые слова за сотню лет. И вот снова в груди Наны всё съеживается.       Касуми присаживается на колени, позволяя дочери обнять себя. Маленькие пальчики цепляются за её руки и вкладывают в них примулы. Лицо девочки ничего не выражает, но своим жестом, она как бы показывает любовь, искряющуюся внутри неё.       — Не хочешь прогуляться, дорогая? — вопрос Касуми едва не уносит легкий ветер.       Рен оживляется, сжимая пальцы матери. Она тут же нетерпеливо тянет её куда-то к воротам.       Обычно прислужница не нуждается в приглашении и всюду следует за своими хозяйками, словно курица за цеплятами. Сейчас её компания явно некстати. Ей неведомо, что такого сказала Юми, что Касуми так подкосило. Попытки разведать у охотника оканчивались неудачами. Он и сам выглядит в последнее время истощенным и потерянным.       В трудный час семья должна сплотиться — поговаривал Медока в ранний час, когда луна ещё не уступила в правах солнцу. — Не давить, а просто быть рядом. Оберегать. Как поступили бы наши родители.       Сжиться с поселившейся тоской Нана не в состоянии. Всё рвётся отмыть дом от этой прилипчивой грязи, выгнать метёлкой, сжечь в пламени печки, выстирать добела из одежды. Она трудится непокладая сил, пуще прежнего, а эта гадость всё прячется по углам, тонет в тенях.       Упорство, с каким Яно скаблит ткань, даёт о себе знать. Ребро ладони обдает жгучим пламенем и по доске вместе с мылом сбегает маленький красный ручеёк.       Она остановливается. Тряпка плюхается в таз, заполненный радужными пузырями. Черпнув из другой бадьи чистую воду, она промывает рану. В голове слышится мелодия, до боли знакомая. Должно быть, вновь память решила подкинуть неожиданное воспоминание из детства. Нана хмурится, вертя головой, чтобы прогнать наваждение. Но звук не пропадает, напротив становится громче. Она поднимается, забывая о стирке, влекомая мелодией.       Нана выглядывает за ворота и будто вростает в землю. С подола платья стекают капли воды, а влажные руки холодит шаловливый ветер.       В паре метрах от неё местная детвора гордо шествует по улице. Гусиный отряд состит из совсем карапузов и более взрослых деток. Маленький мальчик возглавляет войско, выпятив грудь колесом, и при каждом слове поднимает палку бамбука вверх.       Детские голоса сливаются в один единый звонкий:

— Крутись, крутись, вращайся, Водяное колесо, вращайся! Повернись и позови госпожу Солнце! Птицы, звери и жуки, Травы да цветы, Приведите лето, осень, зиму и весну!

      Женщина оглядывается и замечает прибившихся к обочине Касуми и Рен. Девочка с любопытством рассматривает перепачканных мальчишек, проходящих мимо неё. В какой-то момент её увлекает процессия настолько, что она отпускает руку мамы и подаётся вперёд. Всё ещё не осмеливаясь подойти уж очень близко, она провожает их взглядом.

— Цветут, приносят плоды и умирают. Всё рождается, растёт и умирает.

      Стряхнув с себя оцепенение, она видит, что Касуми вся дрожит. Рен пугливо осматривает маму, суетится рядом, но что сделать, не знает. Скорым шагом Нана успевает подойти в тот момент, когда она бессильно падает на колени, едва их не разбив о камни.       Песня ещё долго звучит в голове Наны, даже когда мальчишки скрываются за горизонтом улицы:

— Но ветер будет дуть и будет капать дождь, Пока вращается водяное колесо. Каждая пора жизни проходит в свой черёд*.