Солнце зимнего дня

Я на распутьи, Туда мечтанье, Сюда судьба. И я над белой Фиалкой плачу.

Ёсано Кан.

      После тренировки мышцы горят, и кровь в венах ещё не остыла, разгорячив кожу. Лёгкий ветерок заставляет пробежать мурашки по коже. Его порыв, словно укол сотни мелких иголок, — первые ноты скорой осени. Небо в тучах; пронизывающий ветер шелестит сухим камышом; платан зябко трепещет разрезными листьями. Касуми утирает пот со лба и принимает новую стойку.       Правая нога медленно отрывается от земли. Корпус подаётся вперёд, руки в стороны. Касуми должна сохранить равновесие, при этом не опустив руки или ноги ниже положенного. Первое время это кажется простым упражнением, но по прошествии тридцати секунд спина начинает затекать, конечности дрожат от напряжения. Касуми чувствует, как нога опускается, но не в силах удержать её в прежнем положении.       Ощутимый удар палки заставляет ногу мгновенно вернуться в исходное положение. Следующий тычок по кистям, которые тоже успели повиснуть, словно сморенные жарой ветки растения. Сил мастер не жалеет, хотя явно делает ей скидку как новичку. Бей он всерьёз, на ней не осталось бы живого места.       — Ты должна натянуться, как струна сямисэн, — обходя её вокруг, бурчит Урокодаки. — Это поза цапли, раскинувшей свои сильные крылья, чтобы сесть на воду. А ты похожа на неуклюжего медведя, нога которого попала в капкан.       Касуми едва удаётся балансировать на одной ноге, при этом удерживая руки в позиции. Слишком много ощущений, что мешают ей сосредоточиться: пот, стекающий по спине; голень, которую вот-вот возьмёт судорога; жар, поднимающийся от земли.       — Закрой глаза, — маска тэнгу возникает прямо перед лицом девушки. — Ну же!       Стоит глазам закрыться, как опорная нога подкашивается и девушка падает на землю. Урокодаки выпрямляется, пряча палку за спиной.       — Плохо, — строго подытоживает он. — Очень плохо. Ты не чувствуешь своего тела.       Впервые девушка соглашается со словами сенсея. Тренировки так измучили её, что она чувствует себя сплющенной камбалой, еле способной двигаться.       — Координация, гибкость и, самое главое, выдержка. Мы работаем над основами, но результатов нашего труда я пока не вижу.       Касуми часто ловит себя на мысли, что она, должно быть, самый неспособный ученик на памяти великого мастера. Но он продолжает приходить за ней ранним утром, упорно талдыча одно и то же, надеясь, что сегодня ей удастся закрепить хоть один урок. Из раза в раз каждое занятие кончается одинаково: он говорит, что это никуда не годится. Урокодаки ей даже синай не доверяет, что уж думать о том, чтобы взять в руки настоящую катану.       Она готова признать, как глупо сочла, что может просто выучить пару приёмов клинка, чтобы отразить нападение демона. Сейчас она понимает, что если бы так легко можно было овладеть оружием, то охотником бы становился каждый третий. Ремесло мечника не подвластно одному лишь капризному желанию. Требуются нескончаемые упорство и труд.       — Всё ещё хочешь продолжить?       Неизменный вопрос, который мастер задаёт ей после каждой тренировки. И за ним ежедневно так же твёрдо звучит ответ:       — Да.       Она ждала, что он тяжело вздохнёт, раздражаясь от её настырного характера. Но он не делает этого. Никогда. Сколько же в нём выдержки и спокойствия?       — Ты комнатный цветок, Касуми, — произносит он, помогая ей подняться на ноги. — Если ты и правда хочешь чего-то достичь, то нужно отдавать больше сил обучению.       Они вместе присаживаются на веранде, свесив ноги. Касуми мучает жажда, но сейчас у неё есть удачная возможность поговорить с Урокадаки. Другой такой может не представиться. Пока пыл её уверенности не охладел, она решает заговорить:       — Вы правы, — закатывая рукава, она видит, что некоторые удары оставили на коже ссадины. — Здесь, дома, я окружена комфортом, всеми благами.       Сенсей смотрит прямо на зелёную рощу на горе, но внимательно внимает ей.       — Продолжай.       — Нана рассказывала мне, что многие начинающие мечники проходят обучение в горах и лесах, вдали от цивилизации. Их день состоит из тренировок, добычи пропитания и медитаций. Так они полностью погружаются в обучение.       — Намекаешь на смену обстановки? — девушка скромно кивает. Мастер потирает подбородок. — Это сработает, но будет более эффективно для тех, кто решил всецело посвятить себя делу охотников. Твоя цель изменилась?       — Я, как и прежде, желаю получить навыки, необходимые лишь для обороны. Знаю, что не в состоянии стать настоящим охотником, и не стремлюсь к этому. Но мне кажется, если уделять тренировке больше времени, из меня наконец выйдет толк.       Голос её звучит обманчиво ровно, на самом же деле она едва осмелилась просить о таком. Гию и так не особо рад тому, что она не бросила свою затею после целого месяца изнуряющих и, честно сказать, бесполезных занятий. А когда его внимание привлекает очередной синяк на её теле, то и вовсе ощетинивается, как окунь. Его беспокойство понятно, но легче ей от этого не становится. Скорее наоборот.       — Готова посвятить всю себя подготовке? — с сомнением спрашивает Урокодаки. — Ты после трёх часов уже еле дышишь. Да и как же твоя дочь?       Удивительно, что он не сказал о водном столпе, чей гнев сложно даже вообразить, когда он услышит о её новом желании. В тот день его терпение сойдёт на нет и он запретит Касуми всякий интерес с военному искусству. И без того долго он потакал её желаниям и это вошло в привычку. На сей раз так не будет. Но рискнуть она просто обязана. Как раз ради дочери.       — Ей будет полезно побыть вдали от меня, — с печалью почти шепчет она.       Урокодаки не знает, что происходит с Рен, но он видел как их в начале месяца навещала лекарка. Старческое матёрое чутье подсказывает, что грустный и пустой взгляд Касуми последних недель связан с этим напрямую. Но он не задаёт вопросов, хотя ему и больно наблюдать, как идиллия четы Томиоки рушится. Каждая семья проходит через испытания, и кто знает, возможно, Урокодаки должен стать одним из тех камней на их пути к счастью.       — Раз ты решила, то добро. Собирайся.       Не ожидая столь быстрого да ещё и согласного ответа, Касуми не веря поворачивает к нему голову.       — Что? Если таково твоё желание, я не против, — с этим он поднялся и перед тем, как скрыться в доме, сказал. — Отбываем через час.       В горле застревают возражения. Так скоро? Ей следует поговорить с Гию, попрощаться с Рен. Но разве не этого она хотела? Рассчитывая на долгие тёплые проводы, она только сама себя дурила. Ей следует собрать волю в кулак, чувства спрятать поглубже и стоять на своём. Как бы скверно ни было на душе.       Дедушка как-то сказал, уговаривая маленькую Касуми выпить горькое лекарство: «Моя дорогая, сейчас нужно проглотить эту пилюлю, чтобы завтра тебе стало лучше. Лекарство на то и лекарство: оно лечит, пусть на вкус гадкое».

***

      Над окружающими долину холмами нависли тёмные дождевые тучи, а из-под их кромки перед самым заходом выглянуло солнце. Гию не мог не наслаждаться тем, что скоро пойдёт дождь. Чернеющее небо, тёплый ливень и свежая зелень. Пока он сопровождал Мэдоку за травами и специями, заметил, как дети на улице устроили гадания на погоду. Они сильно жмурили глаза, кружились несколько раз, а затем сбрасывали гэта с ноги. Подошва упала вверх — это пророчит дождь. Конечно, Гию не только доверился детворе. Он видел, какие трава и цветы в саду сухие, как меняются облака и как низко летают птицы.       Если он что и понял о Касуми, так это то, что ей нравился дождь. Не шквалистый и ледяной, не косой и жёсткий, а грибной и тёплый. Тот, что намечается нынче.       Пока Мэдока спорил с продавцом из-за цены, Томиока обратил внимание на прилавок неподалеку. Белые персики — румяные и сочные. Их кремово-белая кожица напоминает Гию оттенок кожи Касуми. Ему думается, вне всяких сомнений, её кожа такая же мягкая и упругая. Единожды ему удалось провести пальцами по её лицу, но он совершенно не запомнил сопутствующих ощущений. Сдаётся, если он будет касаться её ежедневно, в любой миг и час, ему потребуется бесконечное количество новых моментов, чтобы не забывать.       Он просит пожилую продавщицу взвесить ему пару канн, пока сам прикладывает к горячим щекам ладони в надежде согнать краску.       Когда они идут домой в сопровождении рассказа Сато о том, как он обдурил торгаша, истребитель думает о своём. Персики, дождь и его предложение посидеть и полюбоваться, как в небе бушует гроза, — вовсе не свидание. Вернее, первоочередно так он планирует выразить своё волнение за её состояние. После слов Юми она стала рассеянной, часто пропадала в своих мыслях. Гию просто хочется хоть немного отвлечь девушку, напомнить о том, как сильно Рен любит её. «Все плохие мысли уйдут, как уходят тучи. Ты не одинока в своем горе, я тоже здесь», — так он и скажет под рокот грома, взяв её за руку и вложив в неё персик.       Входя во двор, они встречают Урокодаки. Он стоит, как изваяние, под ветками глицинии, словно вот-вот должен двинутся в путь. В мыслях Томиоки проносится победоносный марш. Если учитель покидает их, значит, его жена оставила попытки приручить катану. Стараясь не измениться в лице, дабы не обидеть мастера, он собирается подойти к нему и поблагодарить за помощь.       Глаз цепляется за фигуру позади старика.       Говорят, перед смертью не надышишься, тогда почему сейчас он не в состоянии сделать и вздоха? Кажется, будто у него в одночасье разрываются все сосуды в сердце.       — Томиока.       Лишь успевает сказать сенсей, как его грубо перебивают.       — Нет.       Нет, нет, нет. Только не это. Он кладёт руку на ножны, будто тут где-то засел демон и ему необходимо обезопасить их дом. Проводы, вежливое прощанье — он понял сразу, как увидел её, что она собирается покинуть их. Пальцы до побеления сжимают рукоять в призрачной надежде, что она одумается, внемлет ему. Но что сказать? Его скудный язык не сгодится для достойной речи. Хотя будь он виртуозным оратором, возымело бы его искусство действие на Касуми?       — Это её выбор, ты знаешь, — Саконджи проходит мимо него, ненадолго останавливаясь рядом. — Я буду за воротами, — ни к кому конкретно не обращаясь, он скрывается за поворотом.       Длится бесконечный летний вечер, высокий, просторный. Поёт-насвистывает ветер, мелодией вплетаясь в мерный густой стрекот цикад хигураси. Клонятся стебли серебристого лимонника, качаются сиреневые цветки душицы, взмощённые заботливой рукой экономки. Тучи вдалеке, которые надвигаются на Киото, предзнаменуют ливень.       Впереди Гию стена. Она всё так же далеко, как и в начале их знакомства. Всё как в дурном сне. Но нельзя, невозможно проснуться.       — Гию, — подходит она ближе, стискивая обеями руками дорожную сумку, висящую через плечо. Впервые ему хочется убежать, а не откликнуться, как верная собака, на её зов. — Я хочу сказать, что ухожу тренироваться с Урокодаки-сенсеем в горы.       — Зачем? — глупо спрашивает он, прекрасно зная какой ответ последует.       — Тебе ведь известно, — зубы едва прикусывают внутреннюю часть нижней губы. — Иначе я не смогу жить спокойно.       «Сможешь, сумеешь, — рвётся наружу крик истребителя. — Я сделаю всё и даже больше, только не уходи».       — А что же делать мне и Рен?       Да, он играет подло, давя на больное, но он не в силах себя удержать. Ему хочется по-собственнически вцепиться в Касуми, прижать к себе, спрятать от чужих глаз. Всего лишь отпустить на обучение, что тут канючить, сказал бы любой зевака. Но дыра, что разрастается внутри Томиоки, —разве это только каприз? Он и сам не ожидал, что так привяжется к этой гордой упрямице. Им овладевает дикий ужас. Настоящий панический ужас потери. Да, прямо сейчас она жива, но Гию знает, что сулит путь мечника — неизбежную раннюю смерть. Стоит лишь взять катану в руки, как хладное дыхание появляется у тебя за спиной. Он не хочет допустить того, чтобы проклятье охотника легко и на плечи девушки.       Касуми смутно понимает терзающую мужа обиду, но поделать ничего не может. Как бы ни грызло чувство вины, она должна выстоять в этой схватке. Любые действия безполезны и скорее только больше распалят внутренний пожар негодования.       — Нана любезно согласилась позаботиться о вас в моё отсутствие.       Несмотря на то, что жадность наполняет охотника до краёв, когда он замечает печаль в её зрачках и то, как она пытается скрыть дрожь в руках, сдавливая ремень сумки, — Гию сдаётся. Отбрасывает оружие, расставляет руки в стороны и падает ниц перед ней. «Отчего так горько в душе? Тебе плохо так же, как и мне? — все его черты обострились, голубые глаза остекленели. — Насколько справедливо продолжать терзать тебя неумолимыми попытками отговорить? Прости. Я заберу нашу боль лишь себе».       — Делай, что должна, — шелестит бесцветный голос истребителя, и он отворачивается к скрывающемуся за горами солнцу. — Отбрось все сомнения и двигайся вперёд.       Невидимая иголочка пронзает сердце девушки, заставляя попятиться назад. И эти нескладные шаги, кажется, отгоняют её очень далеко от Гию. Ненадолго нахлынувшее чувство утраты сродни с теми днями, когда она жила в поместье Сато. Одна-одинёшенька, покинутая всеми. Касуми требовалось срочно вернуться обратно, схватиться за то, что у них с Томиокой было. Но как перескочить три года в одну минуту?       Касуми на негнущихся ногах подходит вплотную к охотнику и касается его губ своими.       Отблески солнца на холодной воде. Фантомное чувство ничтожно маленьких лапок стрекозы, севшей на пальцы. Капли росы на листе капусты, окропляющие ноги. Лепестки сакуры плывущие по неведомому течению реки. Дымка раннего утра в лесу. Те редкие моменты счастья и умиротворения, которые Гию скопил за свою жизнь, сейчас уместились в один поцелуй. Эти губы, эта девушка — все то малое счастье, которое он познал, теперь живёт и хранится в одном человеке. Безумно дорогом человеке.       Касуми отодвигается и сразу направляется к выходу. Слёзы уже затопили глаза. А тот бесценный поцелуй так и тянул её обратно. Ещё хоть один краткий миг, и она никогда не смогла бы уйти.       Темнеет, накрапывает мелкий дождик. Порывы пронизывающего ледяного ветра оставляют на уязвимой душе охотника глубокие борозды.