Солнце зимнего дня

«Полна тоски,

Опоры не имея,

Как птица средь теченья

Быстрых рек,

О ты, дитя моё, как я тебя жалею!»

Отомо Саканоэ, из антологии «Манъёсю».

      Она покидает хижину мастера безмолвно. Никаких прощаний и прощений. Сложив аккуратно свою циновку, она варит свежий рис, набирает воду и, поклонившись дому, пропадает в осеннем тумане. Урокодаки остаётся до конца благосклонен к ученице, даже когда отрёкся от неё. Бывший воин спит чутко и несомненно услышал её сборы, но ничем не выдал себя. Это последняя угода — позволить Касуми уйти, сохранив крупицы гордости.       Обождав несколько долгих минут, он поднимается. Сворачивает спальник, оттесняя его в угол, бредёт к ковшу, где стылая от ночи вода обжигает кожу. Садится, принимаясь за нехитрую снедь. И в этой прежде любимой, умиротворяющей рутине, вновь проступает то щемящее чувство, что возникает всякий раз, когда его покидает очередной ученик. Словно отрезает по пальцу и учится заново держать хаси.

      Сколько ни тщился вытравить из себя привязанность, ему это так и не удалось. Убояшики когда-то обронил, что именно в этом его достоинство: сохранить искру человечности, пройдя через горнило пережитого. Но Урокодаки лишь отмахнулся тогда, словно от назойливой мухи. Именно эта человечность, по его глубочайшему убеждению, и есть та гиря на ногах, что не позволяет охотникам одержать верх над демонами. Независимо от пылающего гнева и клокочущей ненависти к этим порочным созданиям, этого никогда не будет достаточно, чтобы сломить их. Редко кому дано потерять душу безвозвратно. Ему это оказалось непосильно. Касуми — и подавно.       Приготовив бумагу, Саконджи достаёт корзину с сухоцветами — его личной коллекцией целебных трав. Пальцы, узловатые и скрюченные, с заметными тёмными оттенками шрамов, с несвойственной им осторожностью перебирают листья и соцветия. После тщательных поисков он достаёт на свет сушёный цветок хлопка. Даже усохнув, цветок не утратил своего нежного очарования, напоминая о былой красоте и свежести.       Лёгким движением мастер переламывает его стебель, кладёт две части цветка на бумагу и сворачивает её. В этом маленьком послании заключаются все его печаль и сожаление. Окрикнув своего ворона, он привязывает свёрток к его ноге и отправляет в Киото.       «Трава перегнивает и превращается в светлячков» — думает он, возвращаясь в хижину и вдыхая слабый сладкий след ягод, который почти выветрился. Он никогда не ел ягод.

***

      Всё вокруг затапливает могири — густой туман, который стоит на месте, словно застывшая пелена времени. Воздух тяжёлый, насыщенный влагой, и каждый вдох кажется глотком из бездны.       Ноги Касуми промокли насквозь и теперь хлюпают, когда она наступает в лужу, коих на её пути настоящее множество после дождливой ночи. Бросив короткий взгляд на небо, мало кто признал бы, что сейчас утро. Где-то вдалеке, за этой непроницаемой завесой, должно быть солнце, но его свет не в силах пробиться сквозь плотную пелену.       С каждым шагом мир сужается до узкой полоски перед Касуми. Все чувства обостряются, и теперь она полагается лишь на узкую тропинку, что была проложена её предшественниками. Влажный воздух наполнен ароматом прелой листвы и мха.       Одолеть этот путь казалось гораздо легче, когда рядом имелся опытный горотоп и воин. Но ощущение потерянности не внушает Касуми страха. Скорее, странное умиротворение. Она сама воплощает дымку рассвета, так чего бояться тумана?       Влажный воздух вокруг, словно чашка крепкого генсю, опьяняет сознание. Конечности уже не такие тяжёлые, шаги даются легче, словно её дух покидает тело и теперь парит над землёй. И на миг, короткий, как рога оленей молодых, в мареве возникает до боли знакомый лик. Атсуши — озорной, неуловимый, как отголосок давно забытого смеха. Сердце девушки сдавливает тисками невыносимой тоски.       — Не может быть, — произносит она, и призрак брата, махнув рукой, тает вдали, словно солнечный зайчик. Как это было похоже на её покойного брата: появиться из ниоткуда и предложить догнать его.       Тряхнув головой, Касуми старается отгородиться от ноющей в сердце раны потери. Но тут по левую сторону пролетает призрак старика. Он бредёт неспешно, погружённый в свои думы, не обращая внимания на мольбу Касуми:       — Дедушка Хино, — беззвучно шепчет девушка, но старик, словно слепой, продолжает свой путь в никуда, растворяясь следом в тумане забвения.       Это уже кажется чьим-то наваждением, а не глупой игрой памяти. Так живо представить себе покойную семью просто уму не постижимо. Она приняла их потерю, сжилась с тем, что их путь на этой земле окончен, а её дорога устилается вперёд. Но увидеть их снова, да притом так близко, что сделай она шаг и могла бы заключить их в объятья…       «Нет. Нельзя», — приказывает себе Касуми, мелко дрожа от подступающих слёз. Она догадывается, кто ждёт её следующим, и не может заставить себя встретиться с новым призраком. Она оседает на корточки, жмурит крепко глаза и закрывает уши, пытаясь спрятаться от этого видения, словно ребёнок, оцепеневший от горя.       И вдруг… прикосновение — тёплое, мягкое, достигает словно бы самой её души. Невольно веки распахиваются и перед ней появляется ласковый образ матери с тёплой улыбкой и заботливыми руками, которые протягиваются к ней.       В её матери всегда находилось столько любви и нежности, сколько не сыскать во всём мире. Она была её опорой и поддержкой. И вот она снова здесь — безмолвный лик в тумане, призрак, чьи глаза, словно зимние озёра, хранят лишь ледяную пустоту. Но той, кто рано потерял свою покровительницу, свою святыню, свою кровь, всё это не важно.       — Мама, — шепчет Касуми, словно боясь разрушить хрупкую иллюзию.       Мать не отвечает, лишь улыбаясь той самой улыбкой, что согревала Касуми в детстве, когда мир казался огромным и пугающим. Единственный инстинкт, противиться которому невозможно, — поддаться навстречу, и она это делает.       Касуми протягивает руку, пытаясь удержать ускользающий образ, но её пальцы встречают лишь пустую дымку, которая тут же рассеивается, оборачиваясь беспробудной темнотой.

***

      Деревья, едва различимые в этой молочной мгле, тянут свои ветви, будто пытаясь ухватиться за что-то невидимое. Дорога теряется в белёсой пустоте, и шаги по ней отдаются глухим эхом, словно мир вокруг поглощает все звуки. Гию смотрит вперёд так внимательно, будто стараясь разглядеть что-то скрывающееся за плотной пеленой. Маленькие ладони мягко похлопывают его по голове, и он осторожно оборачивается. Рен, сидящая у него на шее, недоумевает о причине остановки.       — Ты не замёрзла? — спрашивает он, чтобы сбросить с себя наваждение.       Девочка в ответ произносит глухой звук и дёргает ножками, которые задевают плечи охотника, словно удар шенкелем по боку лошади, дающий команду продолжить путь.       Они двигаются дальше, встречая изредка перебегающих по закоулкам ребят. Рен то и дело вертит головой, ожидая их вновь увидеть. Уже на подходе к дому Томиока опускает дочь на землю, и она радостно шлёпает по лужам, не обделяя вниманием ни одну. Вдруг снова слышатся озорной визг и крики. Стайка мальчишек, ранее уже встречающаяся им на базаре, появляется теперь на соседнем заборе. Друг за дружкой они, подобно лягушкам, перепрыгивают с одного столба на другой, запевая на ходу весёлую мелодию.       Рен тут же восторженно поднимает на них свои глаза и с замиранием сердца наблюдает. Один из мальчиков, заметив маленькую зрительницу, размашисто принимается махать ей рукой. Другие тоже подхватывают, приветствуя девочку. Замыкающий их ряд пухлый мальчонка, ростом немного выше Рен, особенно усиленно размахивает обеими руками. Тут он теряет равновесие и, поскальзнувшись на влажном камне, летит вниз. Рен вскрикивает в страхе и закрывает лицо ладонями.       Через пару секунд она слышит чужой плач и, немного оттопырив пальцы, всё же осмеливается глянуть на несчастного. И, к удаче, видит его целого, хоть и испуганного, на руках своего отца.       — Ючи! — с забора спрыгивает другой мальчишка.       Приземляясь прямо в лужу, он забрызгивает одежду, но нисколько не обращает на это внимания. Весь он, обеспокоенный, стремглав оказывается около Томиоки и оглядывает плачущего мальчика. Другие ребята, подобно стайке испуганных воробьишек, быстро и бесследно исчезают за изгородью.       — Ючи, ты как? Не ушибся? — руки его дрожат, когда он подносит их, чтобы дотронуться до него. Мальчуган, увидев знакомое лицо рядом, перестаёт содрогаться от плача.       — Но-га… — тоненьким голоском отвечает.       Паренёк постарше берётся оглядывать его на предмет ран.       — Но ведь вы успели его подхватить, господин, — так и не поняв, что случилось, он с неясной мольбой смотрит вопрошающее на Томиоку.       — Он подвернул ногу, когда падал, — просто поясняет Гию, испытывая некоторое затруднение в сложившейся ситуации.       Раньше ему не приходилось сталкиваться с травмами у ребёнка. Рен осторожна, и самое большее её увечье — это царапина от несносного кота. Свои ссадины он и Сабито лечили сами, либо обращались напрямую в дом бабочки. Пожалуй, он позволит разобраться с этим их родителям.       — Ты его брат? — мальчик согласно кивает. — Из чьих будете?       — Ючи и Ичиро Симидзу, господин, — отчеканивает тут же старший из братьев.       Ючи, неподвижно лежащий в руках охотника, едва шмыгает носом. Слёзы больше не бегут ручьём, однако лицо всё ещё остаётся бледным. Рен, до сих наблюдавшая в сторонке, подходит к ним и осторожно кладёт ладонь на голову мальчика, в утешающем жесте тихонько похлопывая его, чем удивляет отца. Раньше она не шла на контакт с другими детьми. То, что он видит сейчас, сродни чуду!       Томиока спрашивает, далеко ли они живут, и Ичиро отвечает, что в конце этой улицы. Брат вызывается забрать младшего, но охотник отказывает. Он как взрослый должен позаботиться об этом. Да и неправильная транспортировка способна усугубить положение. Идти недалеко, однако он с лёгким беспокойством оглядывается на зевающую Рен.       — Не тревожьтесь, господин, — проницательно предлагает Ичиро. — Я возьму её на руки.       В отличие от своего брата, Ичиро хоть и выглядит худеньким, но оказывается крепким. Он с лёгкостью поднимает девочку на руки и улыбается, обличая отсутствие одного нижнего зуба.       — Да она у вас настоящая пушинка!       Не успевает Гию ничего сказать, как Ичиро уверенно двигается вперёд, унося с собой Рен. И в очередной раз реакция дочери поражает охотника — она нисколько не возражает резкой смене носильщика. Лишь оглядывается из-за плеча мальчика, проверяя, идёт ли отец следом.       Хоть ему и немного досадно, всё же более приятно, что Рен наконец изменилась в настроении. Эти мучительно долгие недели без матери давались малютке нелегко. Она всюду по пятам теперь следует за Гию, боясь упустить его из виду хоть на пару минут. Когда он украдкой пробирается ранним утром на тренировку, по возращении застаёт дочь сидящей на веранде в ожидании. Нана жалуется, что та наотрез отказывается от трапезы, если Гию не дома. Да, это мешает выполнению его работы, но он понимает, почему девочка так поступает, и нисколько её не винит.       Иногда, когда ему кажется, что Рен достаточно занята игрой, и он решает уйти по делам, она, будто услышав его помыслы, оглядывается ему вслед. Хрупкий, словно крыло бабочки, взгляд прямо-таки приковывает его к месту, не давая сил сделать и шага.       Спустя столько времени впервые лицезреть её без печали в глазах — огромное облегчение.       Ичиро останавливается у блёклых зелёных ворот с растительным орнаментом, к которым ведут старые ступени из крупных камней. По бокам от входа колышутся молодые лиственницы. Неприглядный дом — сколько Гию проходил мимо, никогда даже, кажется, и не замечал, что тут кто-то обитает.       Потоптавшись с минуту, Ичиро, собрав всё мужество в кулак, решительно открывает калитку, первым входя внутрь.       — Матушка! — проходит по двору звонкий голос.       Несмотря на то, что снаружи дом выглядит заброшенным, внутри раскинут большой и ухоженный сад. Сад этот дышит жизнью, вопреки всем ветрам запустения, что вылизывают каменную оболочку вокруг. Воздух напоен ароматами жасмина, напоминающими о лете, что будто никогда не кончится.       — Мальчики? — слышится откуда-то с веранды. — Вы что-то рано, не похоже на вас. Я даже обед не успела…       На четвереньках из приоткрытого сёдзе показывается голова женщины. Волосы длинные, собраны в простой хвост, подвязанный бантом. Свободное платье хоть и сохранилось в хорошем состоянии, видно, что изрядно поношенно. Стоит заметить одного из сыновей на руках у незнакомца, вся прелесть женского лица угасает, словно свеча на ветру.       — Ючи! — успевает слететь с губ, как женщина уже бежит босой навстречу гостям. — Что случилось?       — Он подвернул ногу, — пристыженно выдаёт Ичиро, ставя Рен на землю.       — Снова вы лазали по забору, негодники! — голос её срывается, а руки уже на подходе тянутся к младшему сыну. Забрав его себе, она присаживается на колени и осматривает опухшую ногу. — Я ведь запретила.       Какой малец не носился сломя голову? Или не лазал по деревьям да оградам? Разумеется, эта забава только в детских летах. Со становлением взрослым, ещё и родителем, веселье это занятие вызывает всё меньше. Однако Томиока всё же решается оказать юнцу небольшую услугу.       — Госпожа Симидзу, — женщина обращает на него внимание, будто он призрак, только сейчас решившийся показаться на глаза.       — Мама, этот господин помог Ючи, он…       — Всего лишь вовремя поймал за руку, — перебивает охотник. — Дождь размыл дорогу, вот мальчик и поскользнулся. Случайность.       Услышав это, госпожа Симидзу смягчается, и напряжение уходит, разглаживая морщины на её лице.       — Спасибо, господин, — она низко, насколько это возможно, держа на руках ребёнка, склоняется в поклоне. — Простите за хлопоты. Эти сорванцы постоянно ищут неприятности.       — Мальчик цел, и это главное, — произносит он, и его голос, подобно журчанию горного ручья, спокойному и чистому, вселяет в душу матери облегчение.       — Как я могу вас благодарить?       Тот самый презренный за долгие годы службы вопрос. Простой люд весьма щедр на дары. Простаки, что за душой не имеют ни гроша, готовы на всё, даже снять с себя последнюю рубаху. И Томиока понимает: это желание исходит от души — а потому смиренно терпит.       — Ничего не требуется, госпожа Симидзу, — он мельком оглядывает братьев и решает добавить. — А вы, ребята, придерживайтесь наказа матери.       Мальчики тут же согласно кивают, как китайские болванчики. По их покрасневшим мордашкам пробегается красными пятнами стыд, смешанный с благодарностью.       — Право, господин. Назовите хотя бы имя, чтоб я могла помолиться за вас, — настойчивость женщины напоминает Гию кое-кого, и он представляется. — О! Рада лично познакомиться с вами, господин Томиока. Я знаю вашу жену. Ах, а это должно быть ваша дочь Рен — прелестное создание.       Услыхав своё имя из уст незнакомки, девочка настороженно подходит ближе к отцу и скрывается за полами его хакама. Сам же истребитель настороженно спрашивает:       — Откуда вы знаете Касуми?       — Она предложила мне как-то горные травы, а я ей утиный пух. Перья утки хоть и тонкие, но плотные и тяжёлые. Для набивки подушки самое то!       Тень тоски затягивает его обычно непроницаемое лицо, словно грозовая туча заслоняет солнце. И вот снова, только с большей силой, он ощущает, как отсутствие Касуми зияет в его сердце. Словно рана, которую время не в силах залечить. Он и представить не мог, как сильно скучает. И время, прошедшее с её ухода, заставляет устрашиться своих чувств.       Воротившись домой, Томиока сам укладывает уснувшую по дороге Рен на татами. Не залюбоваться на минуту другую сном ребёнка он не может. Даже будучи ещё малышкой, она заметно походит чертами лица на мать.       Упрямый изгиб губ, напоминающий о розе, что расцвела на камне вопреки всему. Её волосы цвета вороньего крыла в беспорядке обрамляют лицо, словно ночь, пытающаяся скрыть рассвет. Это миниатюрная копия женщины, чей дух выкован из стали и бархата, чья красота являет собой гимн жизни, звучащий даже в тишине. Ему мерещатся навязчивые, как комары после дождя, образы, жалящие сердце видения. Будь она тут, непременно нежно убрала бы волосы со лба дочери и мягко поцеловала. Вдохнула запах глицинии и мёда и, подоткнув одеяло, бесшумно ушла.       Он знал этот ритуал наизусть. Выучил, прислушиваясь к звукам за стенами комнаты, иногда подглядывая из сада в окно и лишь раз случайно увидев воочию, проходя по коридору. Нельзя сказать точно, но в день, когда он прослеживал эту церемонию, он спал лучшим сном. Таков был каждый день до её ухода.       — Мой господин, — раздаётся шёпот позади него, заставляя оробеть. Иногда Нане всё же удаётся застигнуть его врасплох. — Прибыл ворон мастера Урокодаки.       Это известие будто выворачивает его наизнанку. Склизкие, жаркие чувства оголяются на холодном ветру — вся невозмутимость воинственного мужа вмиг обращается в пепел на глазах служанки. Всё то, что он скрывал: кручина, бессилие, ярая привязанность — всё высвобождается наружу.       Нана, привыкшая к его стальной выдержке, невольно отступает на шаг. Страх и сочувствие отражаются в её старческом лице. Она знает, как хозяин ждёт весточки о девушке, которую любит и за которую так тревожится изо дня в день. От этого угрызение, которое испытывает старуха за свой совет, лишь жалит сильней.       Охотник медленно поворачивается, стараясь сохранить остатки самообладания. Взгляд устремляется на чёрного ворона, сидящего на плече Наны. Томиока протягивает руку, и птица перелетает на его ладонь, неся на себе тяжесть вестей из далёких земель.       Сердце замирает в предчувствии, когда он разворачивает небольшой свиток.       — Господин Томиока? — подаёт голос Нана, пробуя привести его в чувства. — Как там наша дражайшая гос…       Бумага свитка холодна и пуста под его дрожащими пальцами. От смуты, охватившей его, он не сразу распознаёт этот знак. Иссохший, бежево-красный бутон хлопка и отломанный стебель. Его цветок — его Касуми.       Томиока прикрывает глаза. Боль, острая и всепоглощающая, заполняет каждую клеточку тела. Кажется, словно, открыв конверт, он вдохнул ядовитые пары и теперь эта болезнь, жуткая и мучительная, убьёт его дух.       Он бросает торопливо пергамент и, хватая с пола катану, вылетает в холод ночи, оставляя обомлевшую служанку ошалело глазеть вдогонку. Ранее никогда не смея притронуться к распечатанной телеграме, сейчас подталкивемая жарким стыдом и трепетом Нана позволяет себе взять в руки почту.       К своей горечи, ответов на свои вопросы Нана не получает. Одначе мёртвый цветок – верный дурной знак.