По-людски

Пушкарева раздосадовано вздохнула, мама с папой учили, что матом ругаться нехорошо, но ей очень сильно хотелось. В сторону доктора хотелось. Того самого, с бородкой клинышком, что осматривал ее по прибытии в больницу, а теперь оказался ее лечащим врачом. Евгений Аристархович оказался совершенно непреклонен, хотя, с виду был мягок, мил и улыбчив. “ Нет. Катерина Валерьевна, вы не можете поехать домой, вы должны понаблюдаться еще пару дней, это не шутки” - тьфу, пропасть, лучше бы она болела дома, чем в этих казенных, хоть и чистых стенах. Катя с форменной ненавистью посмотрела на гипс, который сковывал ее ногу. Это был просто АПОФИГЕЙ ее невезения, по-другому и не скажешь! Вдруг, ни с того, ни с сего ей захотелось заплакать, ну вот почему так! Почему! Очень хотелось винить во всех бедах Воропаева, ненавидеть его, высказать ему еще раз в лоб все что накипело, но слова не складывались. Пару дней назад, когда он привез ее в эту клинику, Александр был с ней осторожен… практически нежен, внимательно слушал врача, что-то решал с медсестрой. Не подал виду, что был обижен ее, Кати, резкими, даже немного грубыми словами, но, в итоге, все равно ушел восвояси, оставив после себя странный осадок недоумения. Интересно, а когда она выздоровеет и вернется, он ей голову в одно движение открутит или сперва помучит хорошенько? Катерина откинулась на подушки, которые поддерживали ее в полусидячем положении. Она покосилась на тумбочку, на которой небольшой стопкой лежали папки, прижатые некрупным апельсином - привет от Андрея Палыча и Романа Дмитрича. Отчеты нужно было пересмотреть, проверить и написать основные сводки. Заняться сейчас или еще немного пострадать и пожалеть себя? Выбор был трудный, и Катя медлила, продолжая гипнотизировать золотисто-рыжий бок апельсина. Интересно, он сладкий? Пушкарева даже не заметила, что кто-то вошел в палату, пока ее не окликнул голос от двери: - Я смотрю, вам уже получше? - Катя повернулась на звук, в удивлении распахивая глаза. В дверном проеме стоял Александр Воропаев собственной персоной. Привычная кривая улыбка, смеющийся взгляд, расслабленная и одновременно хищная поза. Что он здесь делает? Парадоксально захотелось оглядеться, нет ли рядом с ней еще кого-то, к кому мог прийти мужчина. И она бы головой завертела, будь здоров, если бы в памяти не билось - палата индивидуальна, здесь нет, не было и быть не могло соседей. Девушка выдерживает слишком долгую паузу, и Воропаев хмыкает, - нет, видно не получше. Хорошо же вы головой приложились, раз у вас на оцифровку данных столько времени уходит. Жаль. Жданов потерял свое самое лучшее оружие. - Никакое я не оружие, - все-таки решается возмутиться Катя, что вообще этот… этот… себе позволяет! - Вашими стараниями я здесь, - девушка разводит руками, словно бы призывая мужчину полюбоваться палатой, - так что вы можете отпраздновать победу. Ей очень хочется пристыдить его за случившееся. И хотя его вина и косвенная, но это не мешает ей испытывать досаду от своего скованного положения. - А давайте, для разнообразия, подпишем с вами пакт о ненападении. Временный, - предлагает вдруг Александр, буквально заставляя Катерину замереть с открытым ртом. Что-что? Пакт о ненападении? - я к вам не с пустыми руками пришел, - он поднимает вверх руку с небольшой плетеной корзинкой, прикрытой сверху яркой вышитой салфеткой. - Согласны? Пушкаревой хочется сказать “нет”, выставить прочь этого надменного человека просто для того, чтобы уязвить его гордость, задеть самолюбие. Чтобы… вам никто не смеет отказывать, Александр Юрьевич? А вот вам! Но не получается. Выглядит мужчина слишком искренне, улыбка его, словно становится мягче. Он так и стоит, с вытянутой рукой, ожидая ее решения, готовый к любому исходу. Катя вздыхает. - Проходите, - она указывает ему на единственный светлый стул с мягкой спинкой, подготовленный специально для посетителей услужливым медперсоналом, - не красиво держать гостей на пороге. - Вот так бы и сразу, - довольно кивает Воропаев, проходя вглубь палаты и ставя корзинку возле руки девушки, - а то я уже практически поверил, что вы, когда головой приложились, все человеколюбие растеряли, - он усаживается на стул, расправляя расстегнутый пиджак, демонстрируя нежно голубую рубашку в тончайший белый рубчик. - Поведайте мне, как продвигается ваш негаданный отпуск, - он закидывает ногу на ногу, опуская на колено сплетенные в замок руки. - Ненавижу болеть, - признается Катя, все еще ощущая неловкость от самой ситуации, о чем они будут говорить еще? О погоде? Приходили ли ее родители? Достаточно ли обходительный персонал? Она старательно смотрит на вышитую салфетку на корзинке. По нежному кремовому шелку распахивают крылья странные птицы с женскими головами, одна светлая, смеющаяся, излучающая удовольствие, вторая темная, грустная, поникшая, но от этого не менее прекрасная. Пушкарева касается платка кончиками пальцем, удивляясь - то, что на первый взгляд казалось ей шелкографией, оказалось ручной вышивкой. Не большая мастерица от природы, за практически полтора года работы в ЗимаЛетто она научилась отличать такие вещи. Стоимость этого украшения на корзинке была баснословной. Что же такая красота скрывает под собой? - Это Сирин и Алконост, - она вздрагивает, когда слышит голос Александра и переводит на него неуверенный взгляд. Он сидит, не меняя позы, привычная, немного едкая улыбка играет на его губах. - Простите? - Катерина внутренне готовится к тому, что сейчас Воропаев ее высмеет, он хмыкает, скользя по ней взглядом. - У вас точно сотряса нет? Ваша внимательность просто нулевая, - все-таки дразнит он, но затем добавляет, - на платке изображены Сирин и Алконост - птицы истинной печали и радости. Райские певчие создания из самого Ирия. - Очень красиво, - комментирует она вышивку, все еще не решаясь заглянуть в корзинку, - спасибо вам, - Катя встречается взглядом с Воропаевым, и по его лицу видно, что он хочет сказать что-то ужасно едкое. Она хмурится. - Что я уже сказала не так? - подталкивает Пушкарева его. Ей кажется, что лучше пусть он выскажет то, что думает, чем смотрит с такой… издевкой. - Да вот, пытаюсь понять, когда же вы поймете, что я вам в качестве примирения принес не корзину, а то, что в ней, - он скалится еще довольнее, а Катя краснеет. Она приподнимает салфетку и удивленно воззряется на содержимое. - Что это? - все-таки интересуется она, окончательно снимая платок, укладывая его себе на колени. Корзина доверху наполнена странными на вид, яркими, непривычными, непонятными… - Это фрукты, - благосклонно поясняет Воропаев, - тропические, прямиком из Таиланда в наши холодные просторы. Я решил, что апельсины, это будет слишком скучно, - самодовольства в голосе с лихвой, и Катя скашивает глаза на незаслуженно попранный фрукт на ее столике. Александр перехватывает ее взгляд и оценивает этот натюрморт по-своему. - Я так понимаю, что это инсталляция имени Андрея Жданова? - то, с каким пренебрежением он это произносит, заставляет Катерину разозлиться. - Да, Андрей Палыч и Роман Дмитриевич приходили меня проведать, - она немного неловко ерзает на постели, ведь вместо того, чтобы звучать уверенно и довольно, голос ее выходит сдавленно жалким. Прекрасно, рядом с этим человеком она как никогда ощущает свою нелепость. - Проведать? - притворно, практически картинно удивляется Воропаев, изучая стопку папок под несчастным апельсином, - а это они вам, наверное, Сказки Народов Мира на рабочем принтере распечатали. Так, в целях экономии. Катя думает, что если нацедить с него яду, то можно озолотиться и не работать до конца жизни. За своими мыслями, она пропускает момент, когда Александр принимается тянуться к папкам на столике. НЕТ! Ему нельзя это видеть! Если его глаз достигнет хоть один лист - пиши пропало. В этих документах информации хватает с лихвой, чтобы похоронить и Жданова, и Малиновского и ее до кучи. - Не трогайте! - вскрикивает она, и подается вперед, чтобы удержать Воропаева от его движения. Катерина настолько резко бросается на защиту документов, что буквально валится с кровати. Она уже готовится к тому, что сейчас встретится головой с полом. В ее сознании успевает вихрем пронестись мысль о том, что ничего, ничего у нее не получается хорошо… Когда сильные руки смыкаются на ее плечах, не позволяя упасть, устроив себе тем самым еще больше проблем, которые уже есть, она испытывает стыд, смешанный с благодарностью. В особенности, когда слышит буквально над самым ухом его раздраженный шепот. - Бешеная… - в этом слове сливаются раздражение, злость и удивление. Он помогает ей разогнуться, и Катерине стыдно поднять на него глаза. Александр не говорит ни слова, просто поправляет перевернутую корзинку с фруктами и поднимает с пола парочку ярких ее обитателей. Протягивая один из фруктов похожий на малиновую чешуйчатую шишку. - Раскидали по полу, - говорит он возмущенно, - а это, между прочим, драконий фрукт, один из самых вкусных в этой корзине. А вы ведете себя с ним так, словно это картошка. - Я, обычно и с картошкой себя так не веду, - признается Катя, наконец, переводя взгляд на Воропаева, - спасибо и… извините. Мужчина возвращается на свое место и кривится в искреннем недовольстве. Пушкарева думает, что на самом деле он чертовски привлекательный мужчина, когда не кроит такое надменно-недовольное лицо. Он вздыхает. - Пытаюсь разгадать ребус, - игнорирует Александр ее благодарности и извинения на корню, - вы всегда так глупо себя ведете, или сегодня особый случай, в мою честь, так сказать? - Катерина вспыхивает. - Вы же обещали, что у нас перемирие! - она буквально выкрикивает это, заставляя Воропаева довольно оскалится. - Ну, простите, я не могу не реагировать на форменную глупость, - он разводит руками, а потом добавляет совершенно спокойным, примирительным тоном, - я хотел взять апельсин, даже не собирался трогать все эти… - кивок в сторону папок. - Я же дал вам слово, неужели его мало? - Простите, - Катя не знает что сказать, точнее знает, но звучит это оскорбительно и неприятно. Что-то вроде “вам же никто на слово не верит”, хотя Пушкарева и не знает, верит ли кто-то этому человеку на слово. Сонм приближенных к нему людей перед ее глазами не велик. Сделать выборку не из кого. - “Простите”, - передразнивает он ее, - вы же не в детском саду, хватит извиняться, вы ничего плохого не сделали. Хотите что-то сказать - говорите. Хотите что-то потребовать - требуйте. От того, что вы мямлите и блеете, уважения к вам не прибавится. Понимаете? Катерина кивает, разглядывая странный фрукт в своих руках, дергая его зеленые иголочки, которыми заканчиваются розовые чешуйки. Понимает она, конечно, прекрасно, но привычка - вторая натура, так просто не вытравить. Она поддевает чешуйку, принимаясь царапать коротко остриженным ногтем непривычно яркую кожуру. - Не гипнотизируйте его - ешьте, - советует Воропаев, - я что, зря все это сюда тащил? - он говорит так, словно принес не маленькую аккуратную корзинку, а как минимум мешок. Катя отвлекается от колючей груши. - Я не знаю, как это есть, - признается она, пожимая плечами, - я вообще это все, - она кивает на корзинку, - вижу в первый раз в жизни. - Это не мешает вам все это попробовать, - Александр улыбается, и Катя ощущает, что он не пытается ее задеть, - но, я как знал, что вам может понадобиться моя помощь, - он извлекает из кармана пиджака складной нож с филигранно выполненной с виду костяной ручкой. - Давайте сюда, - он протягивает руку за фруктом, - ложка ведь у вас есть? - Пушкарева кивает, и поворачивается к тумбочке, извлекая оттуда принесенные мамой приборы, и выбирает столовую ложку. Воропаев разрезает плод на две равные части, демонстрируя Катерине ярко-розовую, даже малиновую мякоть, с огромным количеством мелких черных косточек, как у киви. - Так красиво, - принимает она у него из рук две половинки. - Это еще и вкусно, - гарантирует он, довольно улыбаясь, - там в вашем наборе есть еще с белой мякотью, - добавляет мужчина, - это просто другая разновидность, чтобы вы не думали, что он неспелый. Катя кивает и принюхивается - мякоть пахнет сладковато и немного травянисто, возможно за счет кожуры. Она переводит взгляд на Воропаева, что с любопытством наблюдает за ней. Взвешивая две половинки в ладонях, она спрашивает: - Вы любите этот фрукт? - бровь Александра выгибается в легком недоумении. - Люблю, - кивает он, - приятная такая, ненавязчивая вещица, - он поигрывает раскрытым ножом с легкостью, возможно, даже не замечая своих движений. - Угощайтесь, - она протягивает ему вторую половинку, несмело улыбаясь. - Зачем? - Воропаев становится серьезным, - думаете, я пытаюсь вас отравить? - Нет, - таким заявлением Катерина более чем удивлена, - я просто… я не люблю есть одна. Берите, - Александр принимает половинку фрукта обратно. - Спасибо, - он делает ножом несколько насечек по мякоти и вырезает себе небольшой кубик, отправляя в рот. - Спелый, пробуйте смело, - добавляет он, и Катя набирает на ложку побольше мякоти. Структура плода ей чем-то напоминает киви, только чуть более твердый, сочный, сладковатый и очень освежающий. Она с удовольствием зачерпывает еще одну ложку, а потом еще. Пушкарева согласна с утверждением Воропаева - ненавязчивая вещица. На вид она гораздо более сладкая, чем на вкус. Она переводит взгляд на Александра, следя за его руками, за тем как осторожно он действует ножом. - Будете так пристально смотреть, и я отсеку себе палец, вы что, хотите соседа в палату? Вам тут настолько скучно, что вы готовы терпеть даже меня? - он не смотрит на нее, даже не скашивает глаза. Как он понял, что она на него смотрит? - Я… - Катя собирается извиняться, но Воропаев ее опережает. - Что, “простите”, да? - ерничает он, стреляя глазами в Пушкареву. Его зубы сверкают в довольной улыбке, и она хмурится, принимаясь еще сильнее скрести ложкой, в практически пустой кожуре. - Ну, ладно, не дуйтесь, я больше не буду, - обещает Александр, - лучше выберите, что еще хотите попробовать. Катя вздыхает и переставляет корзинку себе на колени, снова принимаясь разглядывать цветное великолепие. Внимание ее привлекают небольшие розовые шарики, закованные в мелко шипастую скорлупу, она поднимает один, демонстрируя Воропаеву, тот удовлетворенно кивает. - Как это называется? - интересуется она, перекатывая в пальцах еще один незнакомый фрукт. - Личи, - мужчина поднимается со своего места и пересаживается к ней на постель. Делает он это спокойно и непринужденно, словно не к ненавистной секретарше не менее ненавистного Жданова, а к собственной сестре или подруге. - Давайте открою вам, - он забирает шарик из ее пальцев, а затем ловко вскрывает его, высвобождая из плена мутновато-белую мякоть. - Осторожно, там косточка, крупная. - Спасибо, - Катерина всасывает губами мякоть из раскрытой скорлупки, прижимая ее во рту языком. Очень сочно, нежно, сладко - чем-то отдаленно напоминает виноград. Внутри мякоти оказывается достаточно крупная косточка, которую девушка немного неловко сплюнула себе в руку, опустив в опустошенную половинку драконьего фрукта. - Ну как? - Александр смотрит на нее с интересом, словно ожидая вердикт. - Вкусно, - признается Пушкарева, поправляя очки быстрым движением, - на виноград похоже, сладко, мне нравится. - Любите когда сладко? - интересуется он, извлекая из внутреннего кармана пиджака носовой платок, и принимается протирать лезвие ножа. - У меня мама очень вкусно готовит, - кивает Катерина, - особенно хорошо у нее получаются сладкие пироги. Просто мечта! - А вы знаете, что хвастаться нехорошо? - смеется Воропаев, - мне вкусностей вашей мамы не попробовать, так что нечего меня дразнить. - Почему? - немного растерянно спрашивает Катя и тут же захлопывает рот. Серьезно? Почему? Ты что, собираешься пригласить его в гости? Совсем мозг через уши вытряхнулся. С ума сошла, Пушкарева. - А вы предлагаете меня угостить? - про “гости” он не намекает, и это позволяет Кате буквально расправить плечи. Хотя где-то в уголке ее сознание бьется вопрос - как бы отреагировал отец на этого горделивого человека. Катя задумывается на миг, и вздрагивает, когда Воропаев стучит пальцем по ее гипсу. - Забавно, - говорит он, словно не спрашивал у нее что-то минуту назад, - я очень давно ходил в гипсе, забыл, как это бывает, - он стучит по гипсу еще раз, словно радуясь глухому звуку. - Я могу вас угостить… если захотите, - говорит она немного невпопад. Александр выгибает в удивлении брови. - Буду ждать с нетерпением, - он улыбается как-то странно, не свойственно мягко, словно это не привычная отпугивающая улыбка, которая призвана засвидетельствовать, что перед ней холодная лицемерная сволочь, а вполне себе человеческая, счастливая, довольная. Но она гаснет так же быстро, как и появляется. - А какие пироги вы любите? - спрашивает Катя, извлекая из корзинки фрукт похожий на очень крупную круглую сливу, ярко-фиолетового цвета. Она ласкает пальцем шероховатую кожуру, представляя себе, что под ней скрывается такая же безумно яркая мякоть. Катерина приоткрывает рот, чтобы откусить кусочек, но Воропаев останавливает ее. - Нет, это маракуйя, кожуру у нее есть нельзя, она токсичная, - он манит рукой плод из ее ладоней, - позвольте, я вам его открою. Это очень вкусно, особенно если с мороженым, - делится он, рассекая плод пополам, и отдает обе половинки девушке. Катя разглядывает странную, ярко-желтую мякоть, с темными зернами глянцевых каплевидных семечек, она запускает в нее ложку, следуя советам Александра, и отправляет ее в рот, она прикрывает глаза от удовольствия. Вот это попадание в ее случае просто в яблочко! Косточки весело похрустывают на зубах, мякоть сочетает в себе упоительную сладость и игривую кислинку, а ни с чем несравнимый аромат заставляет буквально таять от удовольствия. Нужно обязательно запомнить, как называется эта прелесть. Маракуйя. Она даже тихонько постанывает от удовольствия, зачерпывая ложку за ложкой, пока обе половинки не остаются, буквально, выскоблены до белого внутреннего цвета кожурки и ей становится неловко. Она даже не удосужилась поделиться с Воропаевым, которого сейчас куда больше занимал ее гипс. Он снова постучал по нему пальцем, и она вспомнила, что он ей так и не ответил на вопрос про начинку пирога. - Так, какие пироги вам нравятся? - она принюхивается к корочке, жадность требует доесть и остальные плоды, но разум строго запрещает. Она оставит родителям - пусть тоже попробуют, порадуются, им тоже должно быть интересно. - Что? - мужчина выглядит немного растерянным, кажется, что он отвлекся на собственные мысли. Кате неожиданно нравится такой Александр - расслабленный, улыбающийся спокойно, практически не язвящий. В глазах мужчины сверкает легкая настороженность, и она торопится повторить вопрос. - Я говорю, пироги с какой начинкой вам нравятся? - она улыбается ему, - я серьезно настроена вас чем-то таким угостить - вкусность за вкусность, - она кивает на все не пустеющую корзинку. Воропаев тоже переводит взгляд на фрукты, а потом отвечает: - Яблочные, это самые вкусные воспоминания из детства, - он чуть закидывает голову назад, прикрывая глаза, - на таком пышном мягком тесте, и яблоки такие, практические карамельные, кисло-сладкие, с корицей, - мужчина вздыхает и Катерина вздыхает вместе с ним. Он распахивает глаза, - не ел такого лет двадцать. - Ваша мама тоже хорошо готовила? - необдуманно произносит Пушкарева, и сглатывает, понимая, что затронула не самую приятную тему. - Моя мама никогда не готовила, - отвечает он достаточно спокойно, даже лицо его не меняется, - мне кажется, что она за свою жизнь даже стакан воды себе не налила, - он качает головой, улыбаясь, - она у нас была очень… утонченной, - подбирает он слова, - и девочек растила такими же. С Кирой преуспела, с Кристиной не очень,- на этот раз улыбка у него настоящая, живая, словно он вспоминает поистине что-то смешное. - А кто же вам готовил пироги? - удивляется Катерина, - те самые, с яблоками. - Венера Марковна, наша няня, у нее были просто золотые руки, - охотно отвечает он, выуживая из корзинки очередную маракуйю. Подбросив ее в руках как теннисный мячик, Александр спрашивает, - разрезать еще, я же видел, как вам понравилось. - Очень понравилось, но я хочу оставить родителям, - честно признается она, - они такой красоты никогда не видели, а я, не смотря на то, что мои доходы благодаря работе в ЗимаЛетто стали гораздо лучше, даже ни разу не додумалась их порадовать чем-то таким, - ей становится немного грустно. - Концентрация на работе съедает добрую часть внимания, - понимающе кивает Воропаев. - Давайте договоримся с вами так, - он еще раз подбрасывает ярко-фиолетовый шарик на ладони, - все это, - он кивает на фрукты, вы съедите сами. А завтра, я принесу вам еще, чтобы вы угостили родителей. Идет? - Но вы не обязаны это делать, - она качает головой, - вы и это приносить были не обязаны, - Катя замолкает на миг, а потом выпаливает, - я знаю, что вы оплатили мне палату и все расходы здесь. - Еще бы вам не знать, - скалится Воропаев, - здесь были вы и я, если не платили вы, то… логическая цепочка чрезвычайно коротка. - Вы не обязаны были это делать, - упрямо повторяет Пушкарева, и мужчина кивает. - Не обязан, но сделал. Факт уже совершенный, не вижу смысла об этом говорить сейчас. Я посчитал, что так будет правильно, в конце концов, в какой-то мере вы оказались в бедственном положении из-за меня. - И вас не беспокоит, кто и что может сказать по этому поводу? - чуть склонив голову к плечу, спрашивает Катя. - Вы сейчас про общественное мнение печетесь? - хмыкает он, и девушка кивает, - запомните, Катенька, общественное мнение, это мнение тех, кого не спрашивали, вас это беспокоить не должно совершенно. Это все условности. - Но… - начинает Пушкарева, но Александр продолжает, не позволяя ей заговорить. - С фруктами и того проще. Это, - он указывает на корзинку, - мой жест доброй воли в качестве примирения. А то, что я собираюсь принести в следующий раз, это моя взятка, - он подмигивает ей и улыбается так мило, по мальчишески, что Катя теряет способность с ним спорить, - уж очень я хочу отведать пирогов вашей матушки. Идет? Пушкарева только кивает.