По-людски

Больше всего в поцелуе ей нравилось забирать инициативу. Начинать ласку первой она все еще невероятно стеснялась, а вот перехватить главенство в поцелуе потом, было просто невероятно. У нее сердце пускалось в бешеный скач, когда она ощущала, как мужчина такого напора, такого характера позволяет ей… просто позволяет. Она охватила его лицо руками, старательно повторяя то, что только что делал он сам. Сперва она чуть прикусила его нижнюю губу, а затем чуть втянула ее в рот, посасывая. Александр простонал в ее губы, прижимая к себе. Они стояли так близко, что она ощущала его возбуждение. Ее это пугало и будоражило одновременно. И нет, это был не страх близости как таковой, Екатерина Пушкарева не боялась слова секс, да и самого процесса не страшилась, ее больше смущало то, что ей придется снять с себя все это великолепие и тогда… Ей казалось, что именно тогда, когда она снимет с себя все это, пропадет та магия, которая окружала ее до этого момента. Просто растает без следа, и больше никогда не появится. Сегодня она видела в глазах Воропаева не только привычное одобрение, восхищение и ласку, сегодня она увидела страсть, нет, жадность, буквально голод, и ей так хотелось, чтобы этот голод был в этих безумных, карих глазах всегда. Ей хотелось вызывать у него это самое желание. Да, сейчас он желал ее, буквально жаждал, как страждущий в пустыне глоток воды. Его руки блуждали по ее телу, то зарывались в волосы, то привлекали поближе, то проскальзывали под жакет, но при этом он не сделал ни единой попытки снять с нее этот предмет одежды. Она прижалась к нему еще теснее, стараясь стянуть с него пиджак. Александр позволил ей это, помогая лишить его такого привычного, едва ли не защитного предмета одежды. Но сам снова не предпринял ни малейшей попытки помочь ей с ее жакетом. Катя убрала от него руки, стараясь не разорвать поцелуй, и принялась тянуть с плеч преграду, мешающую коснуться ее кожи. - Стоп, - Воропаев разрывает поцелуй, немного отстраняя от себя Пушкареву, - нельзя. Катя замечает, сколько решительности в его поджатых губах и напряженной челюсти, но глаза, глаза его смотрели с таким желанием, буквально жадностью, что она попросту не верит, что он может отказаться. Может, она и не искусная любовница, и опыта у нее не так уж и много, но в его случае было крайне сложно не понять, что он хочет. Тогда, почему же он говорит ей нет? - Почему нельзя, - Катерина облизывает губы, испытывая необходимость поцеловать его еще раз и еще, ей даже сложно смотреть ему в глаза, взгляд то и дело соскальзывает на его рот, который еще несколько мгновений назад с таким напором терзал ее собственный, - почему нельзя, если ты… если я… если мы… Если мы этого хотим. Ведь, мы же хотим? Когда Воропаев закидывает голову назад, она теряется на короткий миг, что же такого она сказала, что ему вдруг стало так смешно? - Ты просто невероятна, просто неподражаема, - качает он головой, старательно переводя дыхание, - Боже, я никого так не хотел, - заявляет Александр ей в лоб, и Катя ощущает, как щеки ее становятся горячими, от этого признания. - Тогда я еще больше не понимаю, почему нет, - Катерина хмурится, но Воропаев касается морщинки между ее бровями, стремясь ее разгладить. - Ты прекрасно знаешь, что я не рыцарь ведь так? - спрашивает он, не требуя при этом ответа, - я никогда себе не отказывал в чувственных удовольствиях, возможно, даже слишком часто. Но сейчас, - он ласкает пальцем контур ее лица, вздыхая, словно решаясь на что-то заведомо проигрышное, - я сделаю все правильно. Катя хочет спросить, что он собирается делать правильно, но Александр отступается от нее, подхватывая свой отброшенный пиджак, извлекая на свет белый крохотную коробочку, тут же распахивая ее легким движением пальцев. - Давай руку, я делаю мое предложение еще более официальным, - но слова Воропаева проходят буквально мимо нее. Она испытывает просто колоссальную растерянность, так что ему приходится брать ее руку в свою и водружать на законное место крохотное колечко, что играет радужным отблеском в искусственном свете комнаты, - как хорошо, что я делаю это в своем доме, - качает головой Александр, комментируя ступор Пушкаревой, - тут хоть можно без чужих глаз подождать, пока ты отомрешь, и сможешь нормально отреагировать. - Я не могу, - Катя разглядывает украшение, - это же дорого, я… - Ты что не можешь? Принять от меня подарок, или замуж за меня пойти? А то, я что-то нервничать начинаю, - Воропаев совершенно спокоен, на губах его довольная, сытая улыбка. Совершенно не похоже, что он испытывает некое волнение, даже малейшую его толику. Катерина сглатывает. - Замуж могу, - и Александр немного прокашливается, явно пряча за этим попытку сдержать смех, - а вот подарок…я просто…это и так слишком. Думаю, не стоит, - говорит она, но ей совершенно не хочется снимать с пальца этот символ его привязанности, его признания, просто его символ. Колечко выглядит простеньким и совершенно не вычурным, ей нравится просто до безумия, но… - Замуж могу, а подарок не могу, - Воропаев все-таки смеется, привлекая Катю в свои объятия, целуя ее в макушку, - Господи, я с тобой столько смеюсь в последнее время, что даже сам с себя в шоке, - он выдыхает, согревая ей волосы своим дыханием, а потом добавляет, - кольцо принять придется. На днях я хочу, чтобы ты организовала мне встречу со своими родителями. - Зачем? - Катя делает шаг назад, чтобы взглянуть в глаза мужчине, - ну, я имею в виду, что я понимаю зачем, но… уже? - Ну да, - кивает Александр, даже не поддевая ее за, действительно, глупый вопрос, - мне пора у отца твоего разрешения спросить. Мне оно, конечно, уж прости, без надобности, но соблюсти правила приличия я просто обязан, - он скалится довольно и даже сыто, словно уже знает, как все пройдет и почему. - Значит, ты хочешь соблюсти все правила приличия? - Катя чуть склоняет голову к плечу, принимаясь поигрывать пуговицей на рубашке мужчины. Он накрывает ее руку своей, останавливая ласку-провокацию. - Совершенно все, - он склоняется к ней низко, чтобы поцеловать ее в губы коротким, но нежным поцелуем, - поэтому до десерта в этом случая я доберусь исключительно после свадьбы, каким бы сладкоежкой я ни был. - Но почему? - Катя испытывает просто колоссальную дозу недоумения, - ведь если мы, ну… ты и я, мы оба хотим, зачем ждать до свадьбы? - Затем, - он целует кончики ее пальцев, - что не только мне хочется сладкого, - и она ощущает, что румянцем смущения начинают гореть даже уши, - я перестраховываюсь, чтобы ты даже не подумала от меня сбежать. А крепче интереса, может удерживать только желание, ты согласна? - Воропаев снова склонился для поцелуя, но Катя успевает возмущенно ответить: - Если нам нельзя, зачем же было меня водить на такую выставку? Вместо поцелуя Александр просто хохочет. Катерина сперва совершенно слепнет, когда они делают шаг из ярко освещенного зала для приема в выставочный. Она даже останавливается на миг, но голос Александра за спиной буквально подстегивает ее: - Не бойся, я рядом и никуда не отойду, - обещает он, лаская своим дыханием ее ухо, - давай, нам вон туда, - Воропаев осторожно подталкивает ее в нужном направлении, позволяя Кате, наконец, заметить спереди светящиеся прямоугольники. Первой картиной оказывается произведение Пабло Пикассо “Авиньонские девицы” и Пушкарева даже выдыхает с легким облегчением. Стиль Пикассо не располагает к графичности, и, любуясь рваными резкими линиями, Катя буквально не замечает наготы красоток, которых изображал великий художник. - Знаешь, в чем прелесть темноты? - руки Александр сильнее прижимают ее, а дыхание возле уха кажется практически потусторонним, - в темноте ты не замечаешь других людей, и кажется, что этот показ только для нас, исключительно для нас, - губы его обжигают ее висок, и она позволяет увлечь себя к следующему шедевру. В очередной световой рамке их ожидает “Девушка на коленях” Эгона Шиле. После Пикассо эта картина заставляет Катю покраснеть. Все так… откровенно, открыто, доступно, бесстыдно. Девушка наверняка знает, что художник рисует ее в этот момент и от того прогибается еще призывнее, еще жарче. Она облизывает пересохшие губы, разглядывая картину, и даже немного вздрагивает, когда Александр снова принимается нашептывать ей на ухо. - Говаривают, что Шиле был болен, это была страсть к собственной сестре, которая и стала его эротическим видением, пока он не переехал в Австрию, где, вместе с Климтом, они отдавались всей страстности богемной жизни. Он умер, когда ему было всего двадцать семь, но, если верить истории его жизни, он успел сменить просто бессчетное количество любовниц. Умер, правда, не от сифилиса, а от банального гриппа, но, кто мы такие, чтобы осуждать его, тем более он до сих пор считается весьма скандальным. Его работы практически не выставляются, вполне справедливо считаясь порнографией. Я даже не знаю, что пришлось пережить Юлиане, чтобы устроить его показ здесь и сегодня. - Неужели ты знаешь все на свете? - удивляется Катерина, продолжая смотреть на развратную девушку на картине Шиле. Она не поворачивается к Александру по двум причинам. Во-первых, она все равно не увидит его смеющийся взгляд, а во-вторых, ей, совершенно глупо, кажется, что он обязательно заметит, как она краснеет от тех мыслей, что невольно посещают ее голову. - О, поверь мне, - его губы ласкают ее ушко, настолько близко он прижимается к ней, - я, к примеру, не знаю, как я переживу этот вечер. Пошли. Катя повинуется ему, позволяя провести себя к следующей картине, где их ожидает хороший друг Шиле, Густав Климт со своей “Даной”. - Мне всегда нравились картины Климта, - замечает Катерина, любуясь работой с особым наслаждением, - не то, чтобы у меня была возможность увидеть оригинал, но я часто смотрела в библиотеке фотографии, а также репродукции в разных магазинах и офисах. У него все всегда такое… теплое. Особенное, согревающее… Когда я вижу эти картины, то у меня словно вот здесь, - она касается солнечного сплетения, совершенно забываясь, что мужчина не видит этого жеста, - у меня разгорается уголек. - Здесь, это где? - она слышит улыбку в словах мужчины, и, касаясь его руки, поднимает ее к тому месту, куда прикладывала свою ладонь еще миг назад. Наверняка, при других обстоятельствах, другой ситуации, она бы никогда,… Но ведь сейчас никто не видит. Они даже друг друга не способны видеть. Разве это не идеальный момент для… для… да, для чего угодно. - Здесь, горячо становится здесь, - выдыхает она, прикрывая глаза, когда Александр проводит носом вдоль ее щеки, а затем губы его скользят по ее виску. - А у меня, - голос его хриплый, немного загнанный, - там становится горячо, когда я вижу тебя. Всегда вижу, а не только сегодня. Всегда. Катя считает, что говорить ей такое нечестно, совершенно нечестно, потому что ей хочется наплевать на все условности и поцеловать его со всей страстью. Она заворачивается в кольцо его рук словно в защитный кокон, прижимается к нему теснее, мечтая только об одном - чтобы этот вечер поскорее закончился, и они отправились к нему на обещанную чашку чая. А там,… в конце концов, Кристина не зря презентовала ей такое красивое белье, Да и сам Александр пригласил её на эту выставку тоже не зря, разве это не способ намекнуть ей на то чтобы они стали гораздо ближе? Сейчас ей кажется что она была давно согласна, с самого начала с того момента как увидела каким разным бывает Александр, что у Воропаева много личин, и что влюбиться она может в каждую. - Пойдем, - он неумолимо тащит её вдоль стены к следующему экспонату, хотя она готова увлечь его в противоположную сторону и сбежать отсюда прочь, несмотря на то, что может разочаровать Кристину своим поведением или даже обидеть Юлиану, что так старалась, создавая антураж этой выставки. Следующей картиной оказывается японская гравюра. "Сон жены рыбака" Кацусика Хокусай. Картина шокирует Катю и заставляет замереть в онемении, на ней женщина беззаветно отдаётся любовным утехам с огромным осьминогом. К ней прилагается текст, правда на японском языке, скорее всего это описание картины. Пушкарева не решается задавать каких-либо вопросов, пока Александр сам не начинает рассказывать ей историю. - В японской культуре крайне много легенд, которые очень тесно связаны с эротизмом, эта гравюра лучшее тому подтверждение. Говорят, что это иная трактовка легенды о принцессе Таматори, ведь в оригинальной версии она погибает. - А здесь? - Катя кивает на картину, - здесь она не умирает? - Здесь, она просто получает удовольствие, - шепчет ей Воропаев, - разве выглядит она испуганной? Умирающей? Разве ей больно? - Я не знаю, - честно отвечает Катя, - она выглядит как женщина, которой хорошо, но… это же монстр, - она разглядывает осьминога, - это, кажется, неправильным. - То, что он монстр, или то, что он отрицательный персонаж? - Александр тихо смеется, опаляя ей шею своим дыханием, - ты не думаешь, что ты чем-то на нее похожа? - он проводит носом ей по виску, лаская, - рядом с врагом компании, которой ты фактически служишь, разве нет? - А что собирается с ней сделать этот монстр? - вопросом на вопрос отвечает Катерина, пристально глядя на принцессу Таматори, - ну, после того как они… закончат, - она не решается произнести, что они заканчивают, но… - Когда они… закончат, - он смеется, и этот бархатный смех отдается в ее теле жаркой волной, - он заберет ее в подводный дворец Рюгу-дзьо, чтобы она навсегда осталась в его власти, принадлежала только ему. - Возможно, мы с ней похожи гораздо больше, чем я могу себе представить, - замечает Катя, устраиваясь поудобнее в кольце его рук. Выставка оказывается гораздо приятнее, чем она себе представляла. Скрыть кольцо от родителей у нее получилось просто на ура, она элементарно сняла его со своего пальца, зажав в кулак, и около получаса выслушивал лекцию отца за позднее возвращение, и восторги матери относительно ее внешнего вида. Ни то, ни другое совершенно не занимало ее тем вечером. В голове бродили сотни мыслей, от невозможно приятных, до пугающих и заставляющих замереть. В доме у Александра не было никакого чая, они целовались как подростки, сперва на кухне, а потом в гостиной, на кожаном, скрипучем диване. Она все-таки ухитрилась снять с себя жакет, и Воропаев едва сдерживался, чтобы платье не полетело следом. Только в тот момент Катя ощутила, насколько выигрышным оказался ее наряд, как сильно он будоражил воображение мужчины, буквально подталкивал его к краю. А он все не падал. Подлец. Рука его то поддевала край платья, обнажая полоску чулок, то снова поправляла его назад, словно запрещая себе это прикосновение. Но, какую бы жажду относительно нее не испытывал Александр, дальше чем поцелуи дело у них не пошло. Он ласково все закончил, ссылаясь на то, что уже слишком поздно, и принцессе следует возвращаться в свой замок. На принцессу Катерина обиделась, но потом вспомнила присказку про дракона и успокоилась. В конце концов, Воропаев не может не дразниться, и ей нужно научиться не реагировать на его подначивания, если она хочет строить с ним серьезные и длительные отношения. Своей победой Катерина по праву считала то, что за время поцелуев смогла избавить его от рубашки. Тут он не сопротивлялся, и она могла совершенно бесстыдно касаться его кожи, поглаживая ее - грудь, бока, спина, руки, шея, все это было средоточием ее внимания, и она без остановки ласкала его, время от времени слыша тихие одобрительные стоны. Но, это было единственное, чего она в конечном итоге смогла от него добиться, перед тем, как все вернулось на свои места, а Катерина была доставлена к порогу отчего дома. С утра же ее ждал важный разговор со своими родителями. Она поправила на пальце кольцо, сегодня, оно было более чем уместно, и вышла на кухню, как раз к раннему завтраку. На этот раз отец был здесь, читал газету, критикуя каждую выделенную строчку, мама как раз наливала чай. Катя поблагодарила ее кивком, немного с неодобрением уставившись на тарелку на которой горкой были сложены бутерброды. Интересно, Саша будет есть что-то такое, или для него нужно будет озаботиться каким-то более…утонченным меню? - Что же ты не ешь, Катюша? - Елена Александровна взволнованно, принялась наворачивать вокруг дочери круги, - ты скоро будешь выпадать из всех своих вещей. - И из новых тоже, - замечает отец, глядя на нее поверх газеты, - давай ешь, не расстраивай мать, - на это заявление Катя только ухмыльнулась, он бы еще по столу стукнул, в самом деле. С ней этот тон перестал работать давно. - Мне нужно с вами поговорить, - Катя все-таки берет один из бутербродов, чтобы унять любые споры на этой почве. - Ты хочешь извиниться за то, что пришла так поздно? - отец откладывает в сторону газету, заинтересованно глядя на дочь, но та отрицательно качает головой. - Ничуть не бывало, - отвечает она, буквально ужасая мать своим ответом, и продолжает до того, как отец возмутится, - это моя личная жизнь и выбор, который в моем возрасте пристало делать самостоятельно. Собственно, - она выкладывает руку так, чтобы было видно кольцо, - я бы хотела поговорить о моей личной жизни. - Катенька, что это, - Елена Александровна склоняется над ее рукой, чтобы взглянуть на кольцо поближе. Отец же прожигает ее строгим взглядом. - И что же это должно значить? - кивает он на ее руку, - ты хочешь познакомить нас с молодым человеком, который ухаживает за тобой? - Его зовут Александр, - кивает Катя, - и он желает с вами познакомиться как можно скорее, - она откусывает от бутерброда, пряча за этим нервное напряжение и страх снова начать заикаться перед недовольным отцом. - И чем же спровоцирована такая спешка? - морщина, которая пролегает между его бровей, не сулит ничего хорошего, - уж не беременна ли ты часом? - Валера! - восклицает Елена возмущенно, даже подскакивая со своего места. На лице матери отражается совершенно нешуточная тревога, - что ты такое говоришь? - Я говорю то, что вижу, - замечает Пушкарев, - кольцо он ей подарил, явно с намеком, видишь, на какой палец стекляшку свою нацепил? - кивает он на Катину руку, которую та и не думает убирать. Стекляшка? Пусть считает это стекляшкой, так будет куда как проще. - С нами хочет познакомиться как можно скорее, что я должен подумать? - Что, к примеру, - Катя делает глоток чая, - человек, который за мной ухаживает, просто настроен крайне серьезно. А намекать на то, что я беременна, - она пожимает плечами, ощущая легкий укол досады, - значит сомневаться в собственном воспитании, разве нет? - так как отец не может нахмуриться еще сильнее, он недовольно поджимает губы. Катерина отдает должное бутерброду и чаю, чуть скашивая глаза на маму, что нервно перебирает в руках салфетку. Бедная. Волнуется. - И как давно вы друг друга знаете? - уточняет Валерий, сплетая руки на груди и немного откидываясь назад на стуле, - сколько длятся его ухаживания? - Мы познакомились на работе, - охотно отвечает Катерина, - сперва наше общение было… очень прохладным, я бы и не подумала, что мы,… что мы можем вызвать друг у друга интерес, - разве что, кроме раздражения, мысленно добавляет она, - по настоящему близко мы стали общаться после того, как я сломала ногу, так что, примерно с этого времени мы стали ближе. - Как ты ногу сломала? - глаза Валерия распахиваются буквально в священном удивлении, - и ты собираешься знакомить нас с ним только сейчас? - До этого момента такой необходимости не было, - Катя отставляет в сторону чашку с недопитым чаем, - а сейчас, когда наши отношения переходят на новый этап, без вашего знакомства просто никуда. Так что, давайте определимся с датой и… Но разговор прерывает звонок в дверь. Елена поднимается со своего места, направляясь открывать, с удивлением замечая: - Кто это может быть так рано? Гостей ведь, вроде, не ждем. Но, это оказывается не гость, а посылка, адресованная Катерине. Пушкарева принимает крупную бежевую коробку, перехваченную изумрудной лентой. Под пышным бантом кроется вензель магазина, где они с Кристиной выбирали платье. Она приподнимает крышку, позволяя маме заглянуть внутрь. - От кого это? - Елена осторожно извлекает на свет светло-серые офисные брюки, зауженные книзу, изучая оставшуюся простую классическую рубашку белого цвета с воротником-стойкой и небольшим серо-бежевым шейным платком. Рядом с вещами соседствует вторая коробка поменьше - обувная, а в углу прячется голубой прямоугольник записки. Катя поддевает его, переворачивая. - Это от Кристины, кажется, это мой новый офисный наряд, - задумчиво произносит она, вчитываясь в текст: Быть обновленной нужно всегда, а не один раз, ведь так? Если решишь, что без жакета ощущаешь себя неуютно, используй тот, с показа, он будет смотреться с этим комплектом просто восхитительно. К.