protect me from the dark outside (despite what hides within)

До своей смерти отец Чанбина работал в шахтах. — Смены такие длинные, что я едва могла видеть его раз в несколько дней, — говорила ему мать, когда он был младше, развешивая бельё на влажном летнем ветру. — И он приходил домой и приветственно махал рукой, будто это не его не было четыре ночи подряд, — она возилась с деревянным колышком, ругаясь, когда роняла его, и улыбаясь, когда он поднимал его маленькими ручками и передавал ей. — Не приближайся к этому месту, Чанбин. Время там не стоит на месте. И большую часть своей жизни Чанбин её слушается; в любом случае у него нет никакого реального желания приближаться к шахтам, входы в которые зияют, как раны на склоне горы, ведущие вниз к извилистым туннелям, вьющимся под лесом, спускаясь к корням предгорий. Он думает, что даже один шаг внутрь покажется ему слишком глубоким, слишком тёмным и слишком тесным, горы поглотят его целиком. Они уже заслоняют его солнечный свет, их маленький дом и маленький городок находятся в их тени, огромные и скалистые склоны крадут свет и тепло. «Должно быть, внутри них ещё темнее, — думает он. — Ещё холоднее». Так что Чанбин держится подальше от шахт. Пока, конечно, может. Всё начинается с того, что пропадает нож его отца. Чанбин всегда держал его на крючке на крыльце с тех пор, как умерла его мать; через отверстие, вырезанное в ручке, была продета ветхая веревка, чтобы повесить его. Он им не пользуется — в конце концов, тот слишком долго подвергался воздействию стихий, — но это навевает приятные воспоминания об отце, которого он едва видел, о почерневших от угля пальцах, шипении и хрусте яблочной мякоти, когда он разрезал одно на дольки. Каждый день, возвращаясь домой со своей работы в городе, он осторожно прикасается к нему, как бы здороваясь. Чтобы его отец знал, что он всё ещё здесь, в доме, который тот построил для себя и своей жены, когда они впервые поселились здесь после очень долгого путешествия через море. Но сегодня его пальцы натыкаются на голое дерево и облупившуюся краску, и Чанбин останавливается. Нож его отца, неподвижно висевший на крючке почти пять лет, исчез. Чанбин тщательно осматривает дом. Больше ничего не было украдено или даже перемещено. Замок на двери не взломан, а окна целы. Только нож исчез. Это… странно. Чанбин очень ценит его, но он знает, что его ценность всегда носила лишь сентиментальный характер. Единственный след, оставшийся от посетителя, кроме пропавшего ножа, — это запах. Сладкий, в том тошнотворном, приторном звучании, как сладка гниль, с привкусом железа и влажной земли. Даже несмотря на то, что он едва ощущается, как слабый привкус в горле Чанбина, этого достаточно, чтобы ему захотелось вымыть всё тело едким щелочным мылом. Это не тот запах, который он узнаёт, и не тот, которому доверяет. Он знает, что есть рассказы о существах в тени этих гор, отличающихся от животных и людей, о существах, которые смотрели бы на него чужими глазами, корчась и извиваясь внутри оболочек, которые им не принадлежат. Чанбин не знает, как они могут пахнуть, но он слышал достаточно историй, чтобы знать, что, если он подозревает, что кто-то из них посетил его, ему не стоит это искать. Как бы сильно он ни скучал по ножу, по ощущению его рукояти под кончиками пальцев после каждого возвращения домой, Чанбин следует своему собственному совету. Но его посетитель, кем бы он ни был, всё равно ищет его. Через три дня после пропажи ножа Чанбин отправляется на городской рынок; он не часто туда ходит, предпочитая по возможности составлять компанию самому себе, но примерно раз в неделю потребность в свежем хлебе и овощах (и табаке, если он может себе это позволить) заставляет его посещать. Когда он приходит, на него смотрят странно, прячась за улыбками и взглядами краем глаза. Он знает, что это из-за его тёмных глаз, узких и нездешних; чёрных волос по сравнению с оттенками золота и коричневого, которые его окружают. Его могут знать в городе, но это не значит, что они всё ещё не выделяли его как иного. — Эй! — зовет знакомый голос с южным акцентом, густым и медленным, как патока, когда он рассматривает картофель на прилавке. — Чанбин! Чанбин медленно поднимает глаза: Абель стоит на другой стороне улицы, ожидая, пока проедет тележка, прежде чем перейти дорогу. Его шляпа сдвинута набок от полуденного солнца, манжеты закатаны и застегнуты на локтях, и Чанбин может рассмотреть возрастные пигментные пятна, покрывающие его загорелые руки. Такие люди, как Абель, редки в этих краях. Люди, которые работали в шахтах и снова выбрались на солнечный свет. Абель выжал из этого всё, что мог, собрав всё до последней золотой капли за годы, прошедшие с тех пор, как шахты закрылись. Однако его носовой платок всё ещё чёрный. Такой же, как и у отца Чанбина. — Ты потерял нож своего отца? — спрашивает Абель, бочком переходя улицу и прислоняясь к прилавку рядом с Чанбином. Женщина, управляющая ларьком, на мгновение бросает на него пронзительный взгляд, но не просит его отойти. Абель производит подобный эффект на людей, как обнаружил Чанбин. Он раздражает, но с ним горожане сосуществуют так же, как живут с жарой и мухами. Чанбин смотрит вниз, на картофель, который перебирает, стараясь избегать клубней с дырками и намеками на гниль. — Что? — спрашивает он как можно небрежнее. — Ты видел его? Он бы не отказался, чтобы Абель украл его, чтобы ковыряться в зубах, если честно. Но Абель закинул удочку, и Чанбин не против сегодня на неё клюнуть. — Ага, — медленно произносит Абель, растягивая слово. — Болтается на дереве твоего папаши у шахт. Провоцируя сорок на что-то ужасное. Чанбин хмурится. Он знает это дерево. Это старый сикамор, покоящийся всего в нескольких шагах от входа в одну из шахт, много лет назад расколотый пополам молнией и выросший практически в двух самостоятельных чудовищ; они упрямо цепляются друг за друга прижжённой древесиной, медленно сгнивая с годами. Его отец, похоже, обычно сидел в нём, чистя и нарезая яблоки, когда не работал. Чанбин был там всего один раз; его отец и некоторые другие шахтеры пытались соорудить для него верёвочные качели, и они толкали его на них, пока те не качнулись, будто намагниченные, прямо в зияющую темноту шахты. Чанбину не слишком нравится это воспоминание. Он что-то увидел в этой темноте. Оно было бесформенным, больше похожим на дым, чем на что-то твёрдое, но страх, который он испытал, глядя туда, где, по его мнению, должны были быть глаза этого существа, был достаточно реальным. Чанбин кричал, кричал и кричал, и его отец никогда больше не возвращал его туда. Он подозревает, что теперь ему придётся вернуться. Конечно он понимает, что это глупо. Кто бы ни взял нож его отца, он точно знал, где его найти и куда положить, чтобы заставить его прийти за ним. Но Чанбин не может просто оставить его там. В конце концов, он у него уже больше десяти лет, и это всё, что у него осталось от отца, если не считать воспоминаний о почерневших носовых платках и сильном влажном кашле. Так что, как только он оставляет свои продукты в доме, он хватает со стены топор и идёт по старой, заросшей тропинке к шахтам. Прошло много времени с тех пор, как тропа была расчищена; в конце концов, добыча прекратилась некоторое время назад, после того как в результате ряда обвалов погибла почти половина жителей города, и прошли те дни, когда вереницы шахтеров в комбинезонах и толстых, испачканных перчатках взбирались по тропинке через лес к подножию горы. Чанбин был рад, что взял с собой топор, хотя бы потому, что он позволяет ему рубить заросли, ежевику и толстые виноградные лозы, обвивающие его лодыжки, как бы предостерегающие его от дальнейшего подъёма на холм. Если это действительно предупреждение, он его игнорирует. В конце концов, в поле зрения появляется дерево. Оно прогнило ещё больше с тех пор, как он видел его в последний раз, центральный разлом тёмный и влажный, покрытый грибком, пожирающим мёртвую древесину; обе половинки всё ещё упрямо растут, поднимаясь к небу, будто в поклонении или в жертвоприношении. Но это всё равно начинает склонять его к земле, вес дерева, листьев и насекомых слишком велик, чтобы обгоревшая и сгнившая древесина внизу могла выдержать. «Это только вопрос времени, — думает Чанбин, — прежде чем обе половины полностью развалятся». Но сейчас он стоит, и нож его отца аккуратно висит на ветке, как подношение. За ним лежат тёмные и безмолвные шахты, богатые углем, рудой и костями. Чанбин старается не смотреть на вход слишком часто, просто на случай, если что-то внутри оглянется; но нож расположен почти прямо перед шахтой, и Чанбину нравится идея повернуться спиной ко входу, чтобы схватить нож, ещё меньше, чем идея смотреть на него. Итак, оказавшись лицом к шахте, он подходит к старому сикамору и пытается взобраться на него. Его ботинки скользят по корням, пробивая насквозь кусок гриба и чуть не заставляя свалиться. С проклятиями Чанбину удаётся удержаться, схватившись за ствол и пытаясь дотянуться до ножа, не поднимаясь дальше. В конце концов, это навевает неприятные воспоминания. Он наклоняется и протягивает руку к старому, ржавому ножу своего отца. Тот так близок к тому, чтобы оказаться в пределах его досягаемости, очень мягко покачиваясь на ветру, как колокольчик, предназначенный для отпугивания ворон, и Чанбин почти может дотянуться до него. Однако прежде, чем его пальцы успевают коснуться металла, взгляд возвращается к шахте. Чанбин не может сказать, почему он смотрит; нет ни звука, ни движения, которые, по его мнению, могли бы привлечь его внимание. Но что-то заставляет его смотреть. И, глядя в эту темноту, в эту огромную зияющую дыру в скале, за которой, как он знает, лежат бесчисленные, давно сгнившие в холоде и сырости тела, Чанбин чувствует, что не он один тянется за ножом. Там есть что-то ещё, поджидающее его. Ждущее, когда их руки встретятся над лезвием. Каждый волосок на его руках встает дыбом, когда в горло ударяет запах, в десять раз сильнее, чем был в его доме. Сладкий, металлический и густой, как воздух в разгар лета без малейшего ветерка. Как кровь и мокрые листья, сворачивающиеся и застывающие в его лёгких. Чанбин спрыгивает с дерева и бежит. Он не обращает внимание, куда направляется, продираясь сквозь кусты, не ища тропинки. Теперь это ему не поможет, дико думает он, идти по следам давно умерших людей, людей, которые всё ещё гниют под горой. Поэтому он просто продолжает бежать, жалея, что оставил свой топор прислонённым к дереву, топор, которым он мог бы рубить виноградные лозы, обвивающие и ловящие его за ноги, кусты, замедляющие его продвижение шипами и липким соком, — каждая часть леса будто пытается удержать его и позволить твари из шахт догнать его и поглотить целиком, обречь его на что-то худшее, чем смерть- Дом появляется без предупреждения, как и незнакомец. Он стоит в полный рост среди кустов, которые Чанбин считает кустами чёрной смородины, рядом с домом; ягоды блестят, жирные и почти голубые в тени деревьев, и его глаза не уступают им по яркости, когда он смотрит вверх, чтобы увидеть, кто только что так бесцеремонно ворвался на его территорию. В замедленном размытом движении Чанбин видит, как его рука тянется к длинному изогнутому ножу, пристёгнутому к бедру, но он не отходит от него. В конце концов, это всё равно лучше, чем то, что его преследует. Спотыкаясь и останавливаясь в метре от него, Чанбин падает на колени, дыхание сбито, а мышцы горят. Незнакомец мгновение проницательно и оценивающе наблюдает за ним яркими глазами, а затем поднимает их, сосредотачивая пристальный взгляд на чём-то позади него. — Здесь нет никого твоего вида, спасибо, — говорит он. — Ты не самая желанная компания для меня. И, когда Чанбин сидит бесформенной кучей на голой земле, он чувствует, как что-то отступает. Как будто что-то, мягко дышащее ему в затылок, развернулось и ушло. Незнакомец кивает, скорее самому себе, чем Чанбину, а затем вздыхает: — Вставай, — говорит он. — Я принесу тебе выпить. Успокоить эту дрожь, — Чанбин ничего не отвечает; он не думает, что смог бы. Он пытается встать, но его колени всё ещё слабы, и он падает на землю. Незнакомец снова вздыхает и пересекает сад, чтобы предложить Чанбину руку. — Поднимайся, — настаивает он. — Сидение здесь не принесёт тебе никакой пользы. Медленно Чанбин тянется, чтобы взять его за руку; сила незнакомца, когда он поднимает его на ноги, удивительна, учитывая, каким маленьким он кажется, и Чанбин предполагает, что работа здесь в одиночку сделала его сильнее, чем он выглядит. Однако он не знал, что здесь есть усадьба. Он думал, что он единственный человек, у кого есть дом в этих лесах. Он также думал, что он был единственным человеком, похожим на него здесь. Единственным с чёрными глазами, чёрными волосами и чертами лица, не соответствующими другим лицам, которые он видит в городе. — Я Минхо, — говорит незнакомец Чанбину, отпуская его руку и направляясь обратно к дому. — А ты кто такой? — Чанбин, — с трудом произносит он. — Прости за… Я не хотел вот так врываться в твой сад, я был… — Преследуемым, — заканчивает Минхо, и если бы не то, как Минхо разговаривал с существом позади него, Чанбин чувствовал бы себя глупо, убегая от теней. В конце концов, он ничего не видел; он просто почувствовал это, знал всеми своими первобытными инстинктами, что ему нужно бежать. И Минхо тоже это знал. Нырнув в дверной проём дома, Чанбин обнаруживает, что любой вопрос, который он мог бы задать об этом, умирает у него на языке, когда он оглядывается. За всю свою жизнь он никогда не видел дома, подобного этому: сушеные травы свисают с потолка и стоят в банках на полках между толстыми, капающими огарками свечей; из мешка вываливается коллекция черепов мелких животных, с клыками, обнажёнными в его сторону; над камином, где Чанбин мог бы ожидать увидеть крест, висит пара рогов, шире, чем сам очаг. Чанбин не знает, что со всем этим делать, но это меньшее из всего. — Сядь, — говорит ему Минхо. — Я принесу тебе выпить. Чанбин делает, как его просят; он более чем немного сбит с толку относительно того, что именно за человек Минхо, и он думает, что лучше не злить его. В конце концов, нож всё ещё пристёгнут к его бедру, и он выглядит намного острее, чем нож его отца. Из кухни Минхо резко поворачивается к нему лицом, будто услышав эту мысль. — Ты знаешь, почему эта штука преследовала тебя? — кричит он, и Чанбин дёргается в кресле, сбрасывая сухую, бумажную змеиную кожу, накинутую на спинку. — Я… что? — Ты знаешь, почему оно следило за тобой? — Как ты…? — Чанбин порывается спросить, но в итоге решает этого не делать. Он думает, что Минхо может быть недоволен, если Чанбин не ответит на его вопрос. — Нет, — говорит он. — Ну… оно забрало нож моего отца. Я не знаю, почему оно это сделало. Но когда я пошёл, чтобы вернуть его с папиного дерева у шахт, оно последовало за мной. — Твой отец? — Минхо пристально смотрит на него; это немного смахивает на наблюдение хищной птицы, думает Чанбин и сопротивляется желанию полностью замереть. — Шахтер, я полагаю? — Ага. В конце концов, это убило его. Минхо фыркает, бормоча что-то себе под нос; Чанбин не уверен, но ему кажется, что он улавливает среди этого слово «глупый». Он слегка ощетинился на это, но промолчал. Не то чтобы он мог утверждать, что у любого, кто спускался в эти шахты, имелся здравый смысл, в конце концов, люди поднимались по шахтам с почерневшими от угля лёгкими и искалеченными спинами, если они вообще возвращались. — На твоём месте я бы не ходил за этим ножом, — говорит ему Минхо, возвращаясь в свою странную гостиную и ставя на стол кружку с чем-то дымящимся. — Прими это как потерю. — Ты думаешь, оно снова попытается добраться до меня? — спрашивает Чанбин, и Минхо колеблется. — Ты знаешь, что это такое, не так ли? — Не уверен, — признается Минхо. — Но в этом нет ничего хорошего. Держись подальше от шахты, и она должна держаться подальше от тебя. — А если этого не произойдет? Минхо вздыхает, делая глоток своего напитка. — Если этого не произойдет… возвращайся сюда. Ты сможешь найти меня, если тебе это понадобится. — Ты можешь это остановить? — Нет. Но если ты будешь здесь, оно не сможет разорвать тебя на куски. Или что ещё оно хочет сделать, — он встречается глазами с Чанбином, взгляд яркий, странный и почти… дикий. Это напоминает Чанбину мутную воду в ручье, сверкающую на солнце из-под удушливых виноградных лоз. — В этих шахтах есть вещи похуже смерти. Благодари свои звёзды за то, что в конце концов твой отец просто умер. Чанбин не задерживается надолго после этого; дом Минхо выбивает его из колеи, начиная с дикого множества трав и костей в маленькой гостиной и заканчивая ведром с кровью, которое он обнаружил на кухне, когда возвращал свою кружку в раковину. Он не хочет знать, почему всё это там находится. Только на полпути домой, сжимая в руке мачете, которое Минхо предложил ему вместо утерянного топора, он понимает, что так и не рассказал Минхо, как именно умер его отец. Колдун, какой-то тихий голос в его голове, который звучит как проповедник в городе. Ведьма. Чанбин не знает, стоит ли ему слушать этот голос или нет. Разрубая заросли своим позаимствованным мачете, он пытается выбросить это из головы. В конце концов, Минхо не пытался причинить ему боль, не сливал его кровь в то ведро на кухне. Но, как он и сказал, Чанбин думает, что в этих краях всегда найдутся судьбы похуже смерти. И Чанбин не хочет знать, на что может быть способен Минхо.