Часть 2
27 января 2022 г., 19:40
По совету Минхо Чанбин оставляет нож. Ему больно это делать, но что-то в поведении Минхо подсказало Чанбину, что тот что-то знает. По крайней мере больше, чем показывает.
И, хотя Чанбин не имеет привычки доверять незнакомцам в лесу, он также не хочет сталкиваться лицом к лицу с тем, что забрало нож его отца. Он даже не возвращается, чтобы проверить, висит ли тот всё ещё там, как приманка, на расколотом и гниющем дереве.
Однако он всё же расспрашивает о Минхо.
— Ты знаешь что-нибудь о ведьме в лесу? — спрашивает он Джона, помощника мясника, ожидая, пока мясник упакует скудный запас бекона, который он может себе позволить. — Недалеко от шахт.
Взгляд Джона проясняется, и он наклоняется над прилавком к Чанбину; его фартук заляпан кровью и покрыт перьями, и Чанбину кажется, что он замечает пятно каких-то внутренностей на рукаве рубашки.
— Там наверху ведьма, понимаешь, — говорит он Чанбину тихим голосом, будто по секрету. — Живёт там дольше, чем любой из нас. Говорят, его предки были из-за моря, как и твои. Научили его всем видам черной магии с востока. В его доме есть яды, которые могут превратить тебя в камень, если ты всего лишь прикоснешься к ним.
— Ты сплетничаешь с покупателями, Джон? — говорит мясник, выходя из задней комнаты, неся в руках моток бечёвки для упаковки мяса.
— Просто рассказываю ему о ведьме с востока, — беспечно говорит Джон, и взгляд мясника темнеет.
— Не стоит так говорить о людях здесь, — заявляет он, а затем кивает Чанбину. — Я имею в виду колдовской род, а не людей с востока. Твои родители были такой же частью этого места, как и все мы. Ты бы тоже, если бы приходил почаще. В последнее время я редко вижу тебя в церкви.
— А, да, — бормочет Чанбин. — Слишком долгая дорога, чтобы просто послушать пастора Сайласа.
Мясник смеётся и качает головой.
— Его не очень-то хочется слушать, не так ли? Но он единственный пастор, который у нас есть, так что приходи каждое воскресенье, я буду там, — он колеблется, вытирая руки, по-видимому обдумывая, продолжать или нет. — Было бы хорошо, если бы ты тоже смог прийти. Наша Энни была бы рада тебя увидеть.
Чанбин не может сдержать ползущий румянец; Энни испытывала к нему явную привязанность с самого детства, но он так и не смог заставить себя ответить ей взаимностью. Конечно, он всегда был с ней вежлив и даже вручил на день рождения такой странный подарок, как ленту для волос. Видимо, она восприняла это как знак более глубокой привязанности, и Чанбин хотел бы иметь возможность объяснить, что это не так. Он действительно понимает, что это удивительное проявление доброй воли со стороны её отца, подразумевающее, что тот признает любые ухаживания между Энни и Чанбином, учитывая его этническую принадлежность, и с его стороны было бы разумно принять это.
Но он не может заставить себя это сделать, как бы ни были добры к нему Энни и её отец.
— Я тоже был бы рад её увидеть, — просто говорит он и кивает Джону, оплачивая счёт и уходя.
Лес тяжело нависает над городом, когда Чанбин отправляется по тропинке домой, листья неподвижно застыли в воздухе поздней весны. По дороге он думает о том, что Джон рассказал о Минхо. Он прожил здесь дольше, чем любой из нас, сказал он, и Чанбин жалеет, что у него не было возможности спросить, что тот имел в виду.
Чанбин предполагает, что никогда об этом не узнает. В конце концов, он же не собирается туда возвращаться, чтобы снова с ним поговорить.
Но когда он готовит тем же вечером, и его кухня наполняется дымным, солёным запахом жареного бекона, он не может отделаться от мысли о Минхо, о странности его дома, наполненного мёртвыми и высушенными предметами, о том, как он смотрел на Чанбина, когда они говорили о его отце. Чанбин вдруг понимает, что кусты чёрной смородины созрели гораздо раньше срока, ягоды были большими и сияли пурпуром в полуденном свете ещё до того, как лето полноправно обосновалось в лесу. Что-то Чанбин может списать на слухи, ложь, распространяемую о незнакомце, живущем в лесу. Но это? Этого он объяснить не может.
Ещё одна причина не возвращаться, решает он. Среди многих, многих других.
Но, как оказалось, выбора у него особо не было.
На рассвете Чанбин слышит звуки за окном, они тихие, едва проникают сквозь стены в его комнату, и на мгновение ему кажется, что это всё ему просто снится, но они не исчезают, когда он опускает ноги с кровати. Ему кажется, что что-то царапает его стены длинными, медленными штрихами, будто рисуя на дереве. Звучит близко. Он думает, что, скорее всего, смог бы разглядеть преступника, если бы просто выглянул из окна.
Но он этого не делает. Что бы там ни было, его сердце громко колотится в груди, и Чанбин понимает, с болезненным, дрожащим чувством внутри, что совсем не хочет на это смотреть.
Поэтому он ждёт, крепко зажмурив глаза и цепляясь за край кровати, будто это может скрыть его дрожь; на мгновение он задумывается о том, чтобы помолиться, но что-то в его нутре, которое теперь говорит голосом Минхо, подсказывает, что это привлечёт внимание существа снаружи. Что оно будет знать.
В конце концов, медленное, приглушённое царапание по его стенам прекращается, и Чанбин слышит стук по крыльцу, прежде чем странный сковывающий страх исчезает, удаляясь.
Ещё до того, как он подкрадывается к двери и открывает её, Чанбин точно знает, что обнаружит.
Безобидный, как опавший плод, нож его отца лежит перед ним на крыльце. Выглядит так, будто он находился там всё это время, просто свалившись с крючка на стене, и Чанбин почти хочет поднять его и повесить на место, будто ничего не случилось.
Но стена над ним была изрезана, странные фигуры и кривые линии протянулись по поверхности словно вены; скрежет, который он слышал, должно быть, был вызван самим ножом, вонзающимся в стену дома и пишущим. Он думает, что царапины — это, по крайней мере, слова, но он не может их прочесть, и чем дольше пытается, тем больше они искажаются и расплываются, от чего болит голова. И чем дольше он сидит снаружи, тем больше этот слишком знакомый запах гнили и крови начинает проникать в его кожу и лёгкие, пытаясь окутать каждый кусочек его тела, до которого может дотянуться.
Чанбин понимает, что это значит. Здесь он больше не в безопасности.
И, насколько ему известно, есть только один человек, который может ему помочь. Он собирает кое-что из своей одежды и из своих самых любимых вещей и направляется в лес.
Если говорить честно, Чанбин точно не знает, как собирается найти Минхо; он просто столкнулся с ним тогда, наткнувшись на маленький домик и его странный сад скорее случайно, чем как-либо ещё, он был слишком потерян и слишком напуган, чтобы действительно запомнить, где именно в лесу жила ведьма.
Однако почему-то на самом деле он не думает, что Минхо живёт в конкретном месте. Чанбин прожил здесь всю свою жизнь, провёл детство, исследуя каждый укромный уголок и просвет между деревьями, ручьями и оврагами, и он никогда не видел этот маленький дом, пока ему не понадобилось его увидеть.
Чанбин делает всё возможное, чтобы избавиться от этой мысли. В конце концов, в этом нет никакого смысла.
Но опять же, кусты чёрной смородины не плодоносят в мае.
В конечном счёте, ему требуется более четырех часов, чтобы найти дом; как ни странно, но только когда он начинает отчаиваться найти его в принципе, тот появляется как отчётливая тень за деревьями, будто он был там всё это время. Минхо, как и прежде, в саду, и у Чанбина возникает ощущение, что он его ждал.
— Ещё проблемы? — кричит ведьма, даже не здороваясь должным образом, опираясь на лопату, воткнутую в богатую тёмную землю.
— Ага, — соглашается Чанбин, замедляясь по мере приближения. Какая-то его часть не хочет снова ступать в этот сад, не хочет приближаться к этому странному, тускло освещённому дому, наполненному костями. Но Минхо смотрит на него снизу вверх острыми и тёмными, как уголь под горой, глазами, и Чанбин осознаёт, что он единственный, к кому он может обратиться.
— Заходи, — говорит Минхо, и Чанбин переступает границу его сада.
***
Дом Минхо такой же странный, каким его помнит Чанбин, но у него недостаточно времени, чтобы осмотреться: Минхо почти сразу же усаживает его в кресло, наклоняясь над ним и опираясь одной рукой о стол, чтобы удержаться на месте. — Что случилось? — спрашивает он, заглядывая Чанбину в глаза, будто ожидая увидеть что-то в их отражении. — Давай, чем быстрее ты мне расскажешь, тем быстрее я смогу попытаться это исправить. — Я… что-то приходило к моему дому, — поспешно объясняет Чанбин, изо всех сил стараясь отодвинуться; на таком расстоянии он чувствует дыхание Минхо, яркое и ароматное, будто он жевал мяту или розмарин. — Это… что бы это ни было, у него был нож моего отца. Оно вырезало что-то на моей стене, я не смог это прочесть, но… — Оставайся здесь, — приказывает Минхо, отталкиваясь от стола и отходя от Чанбина, прежде чем тот успевает закончить фразу. — Я пойду и посмотрю. — Что? Я… разве не нужно, чтобы я показал тебе дорогу? — Нет. Я знаю эти леса лучше тебя. — Он делает паузу, немигающий взгляд на мгновение останавливается на Чанбине. — Подожди. Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Он исчезает на кухне прежде, чем Чанбин успевает спросить, что он имеет в виду, но появляется мгновение спустя с чашкой чего-то. — Выпей это для меня, — говорит он, подталкивая стакан к рукам Чанбина. С особой осторожностью Чанбин берёт его. Жидкость внутри странного серовато-коричневого оттенка с плавающими внутри травами. — Что… что это такое? — нерешительно спрашивает он, и Минхо вздыхает, выдавая нетерпение. — Ты был чем-то отмечен, — объясняет он. — Это очистит тебя. Я приготовил кое-что с того момента, как ты появился первый раз. Глядя в чашку, Чанбин колеблется. Что бы ни дал ему Минхо, оно не пахнет опасно, но исходящий от него запах до горечи землистый. Он не горит желанием это пить, но взгляд Минхо снова прикован к нему, поэтому он делает медленный, осторожный глоток- И тут же чуть не давится. — Я не могу… — задыхается и говорит он, поднимая глаза, ожидая, что Минхо всё ещё будет на месте, но тот ушёл, исчез, будто его там никогда и не было. — …выпить это, — слабо заканчивает он. А дальше только тишина, и Чанбин смиряется с тем, что нужно успокоиться и ждать. Он не понимает, что засыпает, пока не просыпается; он дёргается в кресле, сбитый с толку отсутствием солнечного света из окна, и искаженный силуэт мужчины в дверном проёме почти заставляет его сердце остановиться, пока Минхо с успехом не зажигает свечу, над которой сгорбился. — Привет, — говорит он мягким, как свет свечи, голосом. — Мне жаль, что так поздно. Это заняло больше времени, чем я ожидал. — Ты… — Чанбин останавливается, стряхивая остатки сна и привкус горьких трав, притупляющих его язык. — Ты узнал, что это такое? Существо, написавшее послание. — Что-то из шахт, — коротко говорит Минхо, и Чанбина внезапно осеняет, что на самом деле он совсем не знает Минхо, не говоря уже о том, чтобы понять, скрывает тот что-то или просто знает не так много, как показывает. — Но ты не знаешь, что именно? — спрашивает он, стараясь как можно мягче выпытать подробности. Минхо фыркает. — Конечно, знаю. Но лучше не произносить имён всего, что лезет из-под горы. Могут посчитать, что ты их призываешь. С тяжелым вздохом он садится напротив Чанбина, немного откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза, считая, что на этом разговор окончен. Свет от свечей падает на его лицо, когда он двигается, превращая его черты в зловещую смесь резких линий и размытой тени. Каким-то образом это придаёт ему почти потусторонний вид. Как будто с таким же успехом он мог оказаться просто ещё одним монстром, которого Чанбин должен бояться. — Как ты думаешь, почему оно хочет меня? — спрашивает Чанбин, и Минхо открывает один глаз, словно кошка, которую потревожили на солнце. — Сейчас я этого не знаю, — признаётся он. — Но тебе придётся остаться, пока мы не выясним. — Что? — Я сказал, что тебе придётся остаться. Независимо от того, чего хочет эта тварь, то, что ты откажешься от моей защиты, — верный способ убедиться, что она это получит. — Сколько времени тебе потребуется, чтобы понять это? — спрашивает Чанбин немного отчаянно. На самом деле он не возражает против Минхо; несмотря на все его странности и слухи в городе, он в любом случае не сделал ничего такого, что Чанбин мог бы счесть опасным для себя. Но остаться с ним? Отказаться от всей своей жизни, от своей маленькой рутинной работы, покупок и мирного одиночества в пользу того, чтобы остаться с ведьмой? Чанбин этого не хочет. Не хочет, чтобы что-то в его жизни менялось. — Могут пройти дни, — лениво говорит Минхо. — Могут пройти годы, — ухмыляется он, сверкая зубами в мерцающем свете. — Нам лучше привыкнуть друг к другу. И Чанбин действительно не уверен, нравится ли ему то, как это звучит. Но в глубине души он понимает, что Минхо прав. Он не может вернуться. Он это знает. Знает, что эта тварь, охотящаяся на него, это безымянное чудовище, от которого воняет гнилью и кровью, не остановится. И Минхо, как бы мало Чанбин на самом деле о нём не знал, чувствует, что он может быть единственным шансом на спасение, который есть у Чанбина. Поэтому, когда ему больше ничего не остаётся, он откидывается на спинку кресла напротив лесной ведьмы, о которой слышал так много историй. За окном по небу скользит луна, толстая, полная и жёлтая, но Чанбин не смотрит ни на ее движение, ни на тени, которые она отбрасывает сквозь деревья. В конце концов, он не уверен, что хочет видеть то, что она может осветить.
