protect me from the dark outside (despite what hides within)

Первый город, который встретился Чанбину после часа ходьбы, оказался пуст. Дома безлюдны и безмолвны, на улице нет ни играющих детей, ни мужчин у рыночных прилавков. Чанбин осторожно бредёт по улицам в поисках каких-либо признаков жизни, даже если на его руках и затылке поднимаются дыбом волосы; только когда он замечает сухие цветы, развешанные над дверями и свисающие с оконных рам, он точно понимает, где находится. «В соседнем городе ходит болезнь, — сказал ему Минхо. — Это случилось раньше, чем пастор Сайлас смог принести много пользы.» На какое-то время эта мысль заставляет Чанбина встать посреди улицы как вкопанного. Он почти с кристальной ясностью видит, как пастор ходит от дома к дому, молится за живых и над телами умерших, невыразительно наставляя врачей в том, какие семьи больше всего в них нуждались. Чанбин никогда не любил Сайласа, никогда не желал слушать, когда тот говорил о Священном Писании и о греховности безделья, но он не может отрицать, что тот был из тех людей, которые старались помочь, где могли. Или, возможно, попросту легче с добром думать о человеке, которого он видел уничтоженным и растерзанным, чем о том, чьё сердце всё ещё бьётся. — Лучше поаккуратнее здесь, — что-то, что едва ли можно назвать голосом, кричит у него за спиной, и в воздухе тяжело разливается запах гнили и затхлой воды. — Разве ты не слышал о болезни? Что забрала всех мужчин, женщин и детей. Чанбину почти хочется рассмеяться. Ну конечно, он даже не успел добраться до следующего города, как преследователь его настиг. В глубине души он знал, что не получится. В глубине души он знал, что умрёт, как только покинет защиту дома Минхо. Чанбин не оборачивается на голос, несмотря на то, что его кожу покалывает от того факта, что он не может точно понять, откуда исходит опасность. Он не хочет видеть, что ещё четыре дня гниения под летним солнцем сделали с трупом Сайласа. — Заберёт и тебя, если ты слишком задержишься, — говорит существо в его теле. — Звучит как правильный выбор. В конце концов, это была болезнь, которая поразила твоего папашу. Отправился кашлять сажей и кровью на кладбище. — Ты уже говорил это, — тихо отвечает Чанбин, зная, что существо услышит его, как бы тихо он ни произнёс. — Что он умер на кладбище. Ты что-то говорил о сделке, которую он заключил. — О, он заключил выгодную сделку, — теперь голос звучит ближе. — Ради твоего же блага, — говорит оно. — Чтобы твоя мама, услышав об очередном обвале в шахтах, по крайней мере, знала, что её бедный муж выбрался оттуда. Даже если никто другой не смог. За исключением меня, конечно, никто не знал, что я и мне подобные были там. Он согласился забрать меня оттуда с собой, при условии, что проживёт достаточно долго, чтобы увидеть, как ты немного подрастешь. Чтобы заботиться о своей жене еще несколько лет. Хотя я в любом случае должен был его в итоге забрать. Ещё несколько лет жизни для него тогда, в обмен на смерть от меня позже. — И сделка перешла ко мне, когда он умер на освященной земле, где ты не смог до него добраться? — спрашивает Чанбин дрожащим голосом, изо всех сил пытаясь осознать тот факт, что его отец мог заключить сделку с чем-то настолько ужасным. «Ради твоего же блага, — сказало существо. — Так что он выжил, чтобы увидеть, как ты немного подрос». На мгновение Чанбин ощущает такую тоску по своему отцу, что это, как ему кажется, почти убивает его на месте. — Подобные сделки передаются по крови, — слышит он прерывистый, гнилой голос Сайласа. — Нужно как-то расплачиваться. — А если нет? Если я умру где-нибудь, где ты тоже не сможешь меня достать? Существо смеётся дико, грубо и уродливо, и желудок Чанбина сжимается от этого звука, пытаясь вытолкнуть кислоту и желчь в отсутствие еды. — Если ты откажешься от нашей сделки, Чанбин, — говорит оно. — Если ты решишь умереть на освящённой земле, как твой отец, я убью каждого мужчину, женщину и ребёнка в твоём маленьком городке. И твою лесную ведьму тоже, как только выясню, как это сделать. Чанбин не сомневается в том, что оно говорит правду. — Тогда сделай это, — заставляет он себя сказать. — Сейчас. И почти возле его уха что-то хихикает. Мягко и болезненно, и Чанбин вздрагивает, когда чувствует дыхание этой твари, отвратительно густое и влажное. — Ты уверен? — спрашивает оно, насмешливо и соблазнительно, так, что Чанбина тошнит. — Не хочешь сначала попрощаться со своей лесной ведьмой? Вам понравилась небольшая проповедь, которую я вам прочитал? Думаю, у меня для этого больше способностей, чем было у пастора Сайласа. Ты бы видел, как он посмотрел на тебя после того, как я закончил говорить. Хотя, похоже, сам ты не мог смотреть ему в глаза. — Сейчас, — говорит Чанбин сквозь стиснутые зубы, устремляя взгляд на горизонт и расставляя ноги, чтобы отвлечься от последнего комментария, от мыслей о Минхо, возвращающемся домой и задающемся вопросом, где он. Почувствует ли он облегчение, обнаружив, что Чанбин ушёл? Расстроится? Будет ли он искать его, прочёсывая леса и холмы в поисках тела? Может быть, он найдет его здесь, развалившегося в этом городе-призраке, уставившегося невидящими глазами в небо, и выроет ему могилу. Может быть, он снова останется один. Одного друга сожгли, а другого похоронил. — Если ты так уверен в своём желании, — мягко соглашается существо. Теперь оно звучит ещё ближе, запах оседает сильнее и тяжелее в горле Чанбина, а его сердце пульсирует в ушах, когда он начинает паниковать. — Наверное, я всё-таки проголодался… Рука обвивается вокруг его шеи, холодная и мягче, чем должна быть; её плоть прижимается к кадыку Чанбина, и он пытается сдержать всхлип от этого ощущения. Хватка смещается и сжимается, и Чанбин на мгновение думает, что ему следует попытаться помолиться. Но единственное имя, которое приходит на ум, когда он пытается дотянуться, воззвать к чему-то большему, чем он сам, — это Минхо. Быстро, как чирканье спички, руки, которые когда-то принадлежали пастору Сайласу, сворачивают его шею, и мир Чанбина погружается во тьму. Тёмную, но не чёрную. Мир Чанбина становится зелёным. Сначала это тёмная, цветущая зелень, которая всегда покоится в пространстве за закрытыми веками; но постепенно, пока он ждёт боли и тишины, она светлеет, сперва до тусклой бирюзы сосен, затем до сочного, зеленовато-изумрудного. Это дикий цвет, прорезанный тенями деревьев и наполненный шорохами животных, и Чанбин думает, что ощущает себя как дома. Словно он был здесь раньше в другой шкуре, охотился, бегал, кусался и выл, свободный под луной и всей этой совершенной, бескрайней зеленью- Из этого состояния его вытягивает звук шагов, резких и грубых, как удар, но почему-то знакомых, и Чанбин заставляет себя открыть глаза, чтобы понять, откуда они могут раздаваться. Но даже с открытыми глазами (Как он открыл глаза? Как он всё ещё может двигаться, чувствовать, думать?) зелень остается, она повсюду вокруг него: трава, виноградные лозы и сорняки до колен там, где раньше дорога была голой, и если он прищурится, то сможет попытаться разглядеть очертания города, похороненного во всё ещё разрастающейся изумрудной массе. И среди всего этого — яркие, неторопливые шаги, эхом доносящиеся со стороны гор. Чанбин поворачивается в их сторону, и его сердцу требуется мгновение, чтобы оправиться от шока встречи с тем, кого он никогда не ожидал увидеть снова, — Минхо, выглядящего более прекрасным и менее человечным, чем когда-либо видел его Чанбин, с рогами, поднимающимися на три фута над его черепом, их не-кости сияют, словно масло, солнечный свет и пламя, когда он идёт, подняв ладони к небу, а растительность пугающе быстро расцветает у его ног; его глаза остры, быстры и дики, как у зайца и волка, или речного потока, и они прикованы к телу пастора Сайласа, которое поднимается вверх, вверх и вверх к солнцу, насаженное на ветку молодого деревца, вырвавшегося прямо из голой почвы и тянущегося ввысь. Чанбин смотрит, как труп дёргается и пытается выпрямиться, гниющая рука обхватывает ветку, пронзившую его живот, но вторая ветвь вырывается из новой кроны и проходит через его голову, бутоны листьев распускаются в одном из пустых глаз прежде, чем тело замирает и обмякает, словно только что что-то… исчезло из него. — Минхо? — шепчет Чанбин, и, когда Минхо поворачивается к нему, его взгляд такой тёмный, такой дикий и прекрасный, божественно пугающий, что от первого же прикосновения Чанбин падает на землю. Мир темнеет и зеленеет, и Чанбину снятся когти, мех и кровь, осевшая у него на языке.

***

Во второй раз, когда он пробуждается после смерти, всё спокойно. Это не полная тишина, её всё ещё нарушают крики ночных существ и звуки чьих-то передвижений, но они нежные и успокаивающие, и Чанбин каким-то образом знает, что он в безопасности. — Привет, — тихо говорит Минхо, и Чанбин сдвигается на кровати, — кровати Минхо — чтобы увидеть его сидящим на полу, где обычно спит Чанбин. — Как ты себя чувствуешь? На мгновение Чанбин не знает, что ответить: на первый взгляд он чувствует себя самим собой, но чем дольше он прислушивается к себе, тем больше замечает, что его кожа больше не похожа на его собственную. Он чувствует себя слишком большим для неё, слишком непривычным, будто его череп слишком мал для всех его зубов. Минхо, кажется, понимает его молчание. — Прости, — говорит он. — Я… мне очень жаль. — Что случилось? — удаётся спросить Чанбину. — Я помню Сайласа… он… — непроизвольно рука тянется к горлу, резкий хруст его собственного позвоночника звенит в ушах. — Что произошло? — Я пошёл за тобой, — тихо объясняет Минхо. — Когда я вернулся, а тебя не было, я почувствовал запах твари, что преследовала тебя, и отправился за ней. Я видел тебя в городе. Слышал, как вы говорили о сделке, — он поднимает глаза, встречаясь с Чанбином взглядом, настолько полным вины и боли, что Чанбину приходится отвести глаза. — Я должен был позволить ему убить тебя. Я должен был. Мне жаль. Я хотел остановить его раньше, я… — он замолкает, снова уставившись на сучковатый деревянный пол. — Я должен был позволить ему убить тебя. — Почему? Минхо ёрзает, перебирая уголок простыни кончиками пальцев, пока думает, что сказать. — В случае такой сделки, как эта… если бы я уничтожил его, пока ты был ещё жив, оно бы всё равно осталось связано с этим миром, пока сделка оставалась в силе. Оно бы просто вернулось, — он тяжело и устало вздыхает. — Поэтому я позволил ему убить тебя. Паника скручивается в груди Чанбина, когда до него доходит, когда слова Минхо оседают и устраивают себе гнездо в его животе. — Но я не… — начинает он, пытаясь говорить, несмотря на страх. — Я мёртв? Минхо, я… я почувствовал это, я почувствовал, как моя шея… — Ты не мертв, — тупо перебивает Минхо. — Мне жаль, но это не так. — Я… что? — Это было эгоистично с моей стороны, — осторожно говорит Минхо, и у Чанбина создаётся впечатление, что его слова несколько отрепетированы, пока они не рушатся под тяжестью вины, страха и надежды Минхо. — С моей стороны было эгоистично спасать тебя, зная, что после этого ты не будешь прежним, и было эгоистично привязывать тебя к себе, когда ты, очевидно, хотел уйти, а я… прости, я просто не мог видеть тебя таким, Чанбин, лежащим там так… ты был сломан, и я не мог оставить тебя, я не мог потерять ещё одного друга, и… и я не виню тебя, если ты меня возненавидишь, и обещаю сделать всё возможное, чтобы помочь тебе найти способ уйти, чтобы тебе не пришлось оставаться рядом со мной. — Не буду прежним? — спрашивает Чанбин, и Минхо закрывает глаза, словно ему больно. — Что ты имеешь в виду, говоря, что я не буду прежним? — Оно просило твоей смерти, — медленно объясняет Минхо. — Но не твою душу после этого. Поэтому, когда ты… — он медленно выдыхает, будто это слово причиняет боль, — когда ты умер, я забрал её, я забрал… тебя… и отдал тебя тому, что спасло меня, когда я был ребенком. — Зелёному, — тихо говорит Чанбин, и Минхо кивает, принимая название. — Зелёному. И это… я думаю, оно сделало тебя тем, в ком нуждалось. Чем-то, что могло бы защитить его. Точно так же, как это было со мной. И я ещё не знаю точно, что ты такое, но… но ты больше не человек, Чанбин. И мне жаль, я знаю, что не имел права, и я должен был просто… отпустить тебя, а не удерживать рядом с собой, когда знал, что ты хотел уйти, но… — Я не хотел, — прерывает Чанбин хриплым голосом. Он не может переварить и половины того, что говорит Минхо, не понимает этого, но единственное, что он может понять, это то, что Минхо уверен, что он никогда не хотел увидеть его снова, и это неправильно. Быстро, как птица, Минхо смотрит на него, глаза яркие, виноватые и испуганные. — Что? — Я не хотел уходить от тебя, — признаётся Чанбин, и слова обволакивают его горло и язык, словно масло. — Я… я хотел остаться. Долгое мгновение Минхо просто молча… смотрит на него, и Чанбин почти уверен, что на этот раз он знает, о чём думает Минхо. — Ты не разговаривал со мной после того, как оно сказало все эти вещи о нас двоих, — говорит он в конце концов, и Чанбин чувствует укол стыда, когда его опасения подтверждаются. — Ты даже не взглянул на меня. — Знаю, — шепчет Чанбин. — Прости. Мне было… стыдно. — За что? — Ты знаешь, — говорит ему Чанбин. — Ты слышал, что оно говорило обо мне. О… — он с трудом пытается говорить, проглатывая горький привкус слов. — О чувствах, которые я испытываю к тебе. — Поэтому ты не хотел со мной разговаривать? — Я думал, что заставил тебя… чувствовать себя неловко. Я думал, ты не захочешь быть рядом со мной, как только узнаешь. Поэтому я ушёл. И Минхо издает тихий звук, который, предполагает Чанбин, может быть смешком. — Ты думал, что заставляешь меня чувствовать себя неловко? — спрашивает он, и Чанбин хмурится, когда кивает. — Чанбин, нет. Совсем нет. — Но ты… ты начал переодеваться в другой комнате, — возражает Чанбин. — Я решил, что ты… не хотел раздеваться рядом со мной, потому что думал, что я… буду наблюдать за тобой, или… — Я не хотел пугать тебя больше, чем ты уже был напуган, — мягко перебивает Минхо. — Когда эта тварь заговорила, сначала я подумал, что она говорит со мной. Говорит о том, чего я хотел. И я не считаю то, чего я хочу от тебя, неправильным, Чанбин, я… я прожил достаточно долго, чтобы встретить много таких же, как я. Как мы. Но когда я понял, что оно говорит с тобой о том, чего хочешь ты, я… заподозрил, что ты не относишься к этому так же. И я не хотел давить на тебя, я… я не хотел, чтобы моё… внимание заставляло тебя чувствовать, будто ты сделал что-то не так. — Твоё внимание, — медленно произносит Чанбин, и Минхо наклоняет голову, его глаза сияют. — Ты не можешь сказать мне, что не заметил, — говорит он. — Я не думаю, что мне хорошо удавалось скрывать свои чувства. И, как вспоминает Чанбин, Минхо действительно этого не делал. «Ты меня разгадываешь, — мягко произнёс он в свете свечей, а Чанбин просто не понял. — Теперь стало легче, когда ты здесь. Всё это». Каждое мягкое прикосновение, каждый нежный момент, когда Чанбин, утопая в панике и чувстве вины, пытался заставить себя отодвинуться. Минхо никогда не скрывал своих чувств, Чанбин просто был слишком погружен в себя, чтобы это заметить. — Ты можешь остаться, — говорит ему Минхо. — Если ты всё ещё хочешь этого теперь, когда знаешь, что я с тобой сделал. Теперь, когда знаешь, что я, по всей вероятности, влюблён в тебя. — Я хочу, — отвечает Чанбин. — Я хочу остаться, — это самое близкое, что он может сказать, отвечая взаимностью, к тому, что, возможно, уже наполовину влюблён в Минхо, к тому, как трепещет его сердце, когда Минхо наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб, всё ещё пропитанное чувством вины и страхом перед загробной жизнью, полной существами, подобным тому, которое овладело Сайласом, и он не думает, что это быстро исчезнет. Но, как он полагает, теперь он похож на Минхо. Защитник Зелёного. Никогда не стареет, никогда не умирает. Что-то дикое. И если он прав, то у них есть всё время мира.

***

Впервые Волк появляется примерно три месяца спустя; команда геодезистов для новой шахты справилась с ужасными снами, которые на них насылал Минхо, подстёгнутые обещанием угольно-чёрных богатств, и Зелёное вытаскивает Чанбина из постели в шкуру, которую показывал ему до этого лишь на мгновение. Он бегает, воет, охотится, и геодезисты не возвращаются. Когда он возвращается в их маленький домик в лесу, запыхавшийся и окровавленный, Минхо обнимает его, пока он вновь не отыщет своё человеческое сердце. — Это то, что ты чувствуешь всё время? — спрашивает он, всё ещё задыхаясь от яркой, дикой не-боли от всего этого великолепия и чудовищной интенсивности, и когда Минхо просто улыбается, Чанбин делает то, что хотел сделать в течение долгого, долгого времени, — тянет Минхо вниз и целует его, пока тот не узнает, как ощущается вкус крови на языке Чанбина. После этого такое происходило часто, в конце концов, земля нуждается в его защите, и Чанбин учится любить это чувство — землю под мягкими лапами, а не ботинками, запах свежего, чистого воздуха под звездами. Минхо, ждущего его с распростертыми объятиями, когда он возвращается домой. Чанбину требуется год, чтобы с комфортом разделить постель с Минхо, но Минхо терпелив, снова и снова повторяя ему, что у них есть время, и что вообще не нужно ни с чем торопиться. — Я не заинтересован в том, чтобы делать хоть что-то, если точно не уверен, что ты этого хочешь, Чанбин, — говорит он, легко пожимая плечами, когда Чанбин извиняется за то, что спал на полу, а не рядом с ним. — И у тебя более долгая история страха, чем когда-либо была у меня. — Я не хочу чувствовать себя виноватым за это, — тихо говорит ему Чанбин, и Минхо присаживается рядом с ним на корточки, нежно целуя его в каждый уголок губ. — Я тоже не хочу, чтобы ты так себя чувствовал. И тебе не нужно. Я обещаю. Нет ничего плохого в том, чтобы любить кого-то так, как любишь ты. И в конце концов Чанбин соглашается на это. На любовь без чувства вины. На сон, свернувшись калачиком в объятиях Минхо, и пробуждение от медленного прикосновения его руки к своим волосам. Ему это нравится. Он вырастает в ней, как ветвь сикамора, тянущаяся к свету. — Ты ужасен, — кричит ему Минхо через весь дом, когда пытается отстирать бельё в густом, медово-золотом солнечном свете следующим летом. — Ты снова прошлой ночью испачкал грязью и кровью наши простыни. — Прости! — кричит Чанбин в ответ из сада, и Минхо появляется в дверях, держа в руках простыни, о которых идет речь. Они, как он и утверждает, усеяны огромными отпечатками грязных лап и пятнами крови, и Чанбин изо всех сил старается выглядеть смущённым. — Ты мог бы очистить их с помощью магии, — предлагает он, и Минхо закатывает глаза, бросает простыню на траву и идёт к Чанбину, сидящему на скамейке, которую он сделал за зимние месяцы. — Дворняга, — тихо говорит он, упираясь руками в спинку скамейки и заключая Чанбина в клетку, сверкающие глаза ярко горят в лучах заката. — Ты всё равно меня любишь, — удается сказать Чанбину прежде, чем у него перехватывает дыхание, когда Минхо тихо смеётся, касаясь его носа своим. — Люблю, — шепчет он в ответ, и, когда их губы встречаются, Чанбин не может поверить, что ему когда-либо могло так сильно повезти. В конце концов, он счастлив здесь. С Минхо. С Зелёным вокруг них, заботящимся и защищающим их, как они защищают его в ответ. Никто из города не искал его, хотя его старый дом был занят семьей после того, как они с Минхо поработали вместе, оттирая метки, оставленные на дереве. Он этому рад. Рад, что там снова есть дети, цепляющиеся за колени матери, пока она пытается развесить белье. И их отец не роет, гора не поглощает его целиком каждый день. Его лицо никогда не потемнеет от сажи и страха перед чем-то неописуемым, что шепчет на ухо под землёй. В конечном счёте, новые комиссии по добыче полезных ископаемых иссякли. Слишком много слухов о ведьме и волке гуляет среди этих холмов. Чанбин надеется, что так оно и останется. Надеется, что они с Минхо смогут обезопасить горы. Он думает, что они справятся.

В конце концов, у них есть всё время мира.