Часть 7
1 февраля 2022 г., 15:09
То, что не является Сайласом, возвращается на рассвете, словно знает, что они о нём говорили.
Словно оно наблюдало за ними.
— Чанбин! — зовёт оно снаружи, когда рассвет проникает в сад. — Я вижу тебя там.
На этот раз оно звучит по-другому, думает Чанбин; это не похоже на Сайласа, но и не похоже, что оно перестало притворяться его личностью. В конце концов, оно всё ещё использует его голос. Его горло. Но в том, как оно говорит, есть что-то неправильное. Что-то натянутое, влажное и болезненное.
Когда Чанбин приближается к границе сада, то понимает, почему. В том, что продирается сквозь виноградные лозы, всё ещё можно узнать человека, но в тепле и влажности леса быстро начинается гниение, и животные, которые бродят у подножия гор, всегда голодны. А пастор Сайлас, в конце концов, уже неделю как мёртв.
— Чанбин, — повторяет оно снова, и через дыру на шее, где что-то пыталось откусить её часть, он видит, как движется хрящ в его горле. Мухи селятся там, заползая и выползая из раны, пока он смотрит. Когда существо в очередной раз открывает рот, одна вылетает, и Чанбин закрывает глаза, прикусывая язык, чтобы не стошнило.
— Всё ещё в плену у ведьмы? — спрашивает оно сиплым и дребезжащим голосом. — Я знаю, что ты никогда не был набожен в своей вере, но наш Господь, должно быть, разочарован тем, что потерял тебя, — оно смеётся, грубо и задыхаясь, и Чанбин открывает глаза, чтобы увидеть его, стоящего прямо перед ним у барьера, ухмыляющегося, широко расставившего руки в притворной мольбе, чтобы показать серебряное распятие, всё ещё висящее у него на груди. Оно обожгло его до кости, понимает Чанбин. Сквозь обожженную одежду и покрытую волдырями дыру в его коже и мышцах, крест аккуратно расположился на желтовато-белой грудине. Но это его не остановило. Не имело достаточно силы, чтобы удержать его в страхе.
Он настолько занят разглядыванием, что не слышит приближения Минхо: рука на плече заставляет его подпрыгнуть, и Минхо осторожно обхватывает его сзади за талию, чтобы убедиться, что он не убежит.
— Всё в порядке, — тихо говорит он. — Оно не сможет попасть внутрь.
Существо в теле Сайласа снова смеётся.
— Он тоже не может выбраться, — отвечает оно с ухмылкой, и его голова наклоняется вперед, словно шея больше не может её поддерживать. — Не то чтобы он этого хотел. А ты?
— Не отвечай, — говорит ему на ухо Минхо.
— Ему и не нужно, — перебивает оно, мёртвые глаза всё ещё устремлены на Чанбина. — Это ясно как день по его лицу. Я наблюдал за тобой последние несколько дней. Видел, как ты выглядишь, когда он прикасается к тебе. Видел, как ты ходишь за ним по пятам, как собака, — оно наклоняется ближе, барьер слабо шипит, когда несколько случайных волосков касаются его. — Видел, как вы входили ночью в одну комнату. Ты уже делишь с ним постель?
Чанбин чувствует, как позади него, всё ещё обнимая его за талию, замирает Минхо.
— Сдаётся мне, ты проклят, с какой стороны ни посмотри, — продолжает существо. — Я не буду тебе лгать, Чанбин. Я убью тебя, если ты выйдешь оттуда. Это то, что твой папаша задолжал мне, прежде чем потащился на кладбище, чтобы умереть на освящённой земле. Не думаю, что он знал, что сделка перейдёт к тебе. Может быть, он бы так не поступил, если бы знал. Но если ты останешься… — Оно улыбается, обнажая полусгнившие дёсны, и делает от барьера шаг назад. — Не надейся, что в конце концов попадёшь куда-нибудь получше. Ты не найдёшь спасения на том пути, по которому идёшь. Может быть, лучше взять то, что тебе предлагают, и быстро умереть, прежде чем твоя ведьма заставит тебя сделать с ним что-то такое, после чего ты не сможешь вернуть всё обратно. В конце концов, ты не первый, кто проклял себя вместе с ним.
Оно медленно поворачивается и, пошатываясь, удаляется сквозь деревья, полусгнившие ноги едва его несут. Оно, должно быть, удерживается чистой силой воли, отстраненно думает Чанбин. Ненавистью, терпением и желанием.
Затем следует тишина, стекающая в сад, как сок со срубленного дерева. Рука Минхо ощущается тяжестью на коже Чанбина, ведьма всё ещё в оцепенении позади него, и Чанбин делает всё возможное, чтобы отстраниться, — на мгновение хватка Минхо усиливается, удерживая его на месте, прежде чем он, кажется, осознает, что делает, и позволяет Чанбину отодвинуться.
— Чанбин, — говорит он с непонятной интонацией. Это чувство вины? Жалость? Сожаление? — Заходи внутрь. Я приготовлю нам чай, и мы сможем…
— Я не хочу разговаривать, — говорит ему Чанбин, слова выходят грубее, чем он хотел, когда он пытается создать некоторое расстояние между ними, не приближаясь к барьеру. Минхо, кажется, замечает это, отступая от него почти неохотно, чтобы он почувствовал, что может дышать. — Я не… я не хочу говорить о том, что оно сказало, Минхо, я… просто оставь меня в покое, хорошо?
— Чанбин, пожалуйста, если ты просто выслушаешь меня…
Чанбин только быстро качает головой, пытаясь хоть как-то её прояснить, и Минхо замолкает так внезапно, словно вообще не говорил. Чанбин всё ещё чувствует, как он смотрит, ощущает тяжёлый взгляд на своей спине, и, даже ворвавшись в дом, закрыв и заперев дверь спальни, не освобождается от этого.
Та тяжесть, которая всегда присутствует во взгляде Минхо.
Сладость отчаяния и вины, которые приходят с его прикосновением.
Нуждаясь в том, чтобы как-то спрятаться, Чанбин забивается в самый маленький угол комнаты, который только может найти, зажатый между старым деревянным комодом и стеной. Он не хотел, чтобы Минхо знал. Он никогда не планировал рассказывать странной, дикой лесной ведьме о том, что начал чувствовать.
Ты уже делишь с ним постель?
Он никогда не видел, чтобы Минхо был так неподвижен, как в момент, когда существо спросило об этом. Это было всё равно, что быть прижатым к камню.
Должно быть, он был потрясён. Шокирован.
За дверью скрипят половицы, и Чанбин чувствует, как Минхо на мгновение замирает там. Он не пытается её открыть и не зовёт.
Чанбин ждёт, и в конце концов он уходит.
***
Они не разговаривают почти четыре дня. Чанбин обнаруживает, что это его тревожит, после того, как он так привык к разговорам Минхо, к его странному бормотанию и причудливым оборотам фраз; тишина тяжело давит, особенно когда они лежат в темноте в разных концах комнаты, но Чанбин знает, что он не сможет её нарушить. Не тогда, когда Минхо так отдалился. Это больно, но Чанбин понимает. В конце концов, это его вина, что он чувствует к Минхо то, что никогда не должен был себе позволять. Каждый раз, когда Минхо смотрит на него прямо или краем глаза, Чанбина тошнит от стыда за это. «Мне жаль», — хочет сказать он, но почему-то решает, что не может. Извиниться за это означало бы признаться об этом вслух, а Чанбин уже давно решил, что это то, что нужно спрятать под ребрами, где никто и никогда не увидит. Даже если оно гноится, даже если оно медленно превращает его в ничто, он не будет об этом говорить. Но, конечно, Минхо в конце концов пытается его заставить. — Чанбин, — тихо говорит он, когда рассвет проникает в комнату, которую они всё ещё делят. — Мне нужно сегодня уйти. Чанбин просто лежит там в этом распускающемся рассвете, удивляясь, как Минхо может определить, что он проснулся. — Я хочу сказать тебе кое-что, прежде чем уйду, — продолжает Минхо. — Я хочу объяснить кое-что, что оно сказало. Чанбин замирает. Минхо не может желать поговорить об этом сейчас. Не может хотеть заставить его думать о том, что оно сказало. О том, чего он хочет. — Оно сказало тебе, что ты не первый, кто проклял себя из-за меня, — напоминает ему Минхо, и его голос слегка дрожит. — Я просто… она была моей подругой. Она приехала из другого города, чтобы работать в пансионе, и… и она была как я. Я никогда раньше не встречал никого подобного. Я… пытался обучить её. Она была хороша. Умна. Знала, как всё… сочетается. Он вздыхает, тяжело и печально, и Чанбину кажется, что он слышит в этом вздохе горе. — Я говорил ей не использовать подобную магию, за исключением тех случаев, когда она со мной. Я говорил ей, а она… — он снова вздыхает, на этот раз тяжелее. — Это была не её вина. Не в полной мере. Мне никогда не следовало пытаться помочь ей так, как я это сделал, или… или я должен был предостеречь её более тщательно. Убедиться, что она осознаёт последствия. Но они сожгли её, Чанбин. За использование колдовства. И я… не смог их остановить. Я просто подумал, что должен тебе это объяснить. По крайней мере это. Чтобы ты мог… принять самостоятельное решение. Чанбин лежит с закрытыми глазами, стараясь не дрожать. Он никогда не слышал, чтобы Минхо звучал так печально, так виновато, и больше всего на свете ему хочется подойти к нему, заключить Минхо в свои объятия так, как он никогда не осмеливался. — Чанбин? — тихо спрашивает Минхо, и его голос звучит почти убитым горем. — Поговори со мной. Пожалуйста. И на мгновение Чанбин хочет этого. Хочет спросить Минхо, куда он идёт, или поговорить с ним о травах, или предложить приготовить ему сладкий чай. Просто чтобы заставить его улыбнуться. Но он помнит, как улыбка Минхо заставляет его желудок трепетать, что-то настолько простое, приносящее ему такое яркое и пьянящее счастье, что он не знает, как его сдержать, и стыд вновь растёт, как будто никогда и не оставлял его, густой и тёмный, покрывающий язык, так что он не мог надеяться суметь заговорить, даже если бы попытался. — Ладно, — говорит Минхо после долгой паузы. — Я вернусь позже. Должно быть, до захода солнца. Он встает на ноги, призрачный в утреннем рассвете, и Чанбин наблюдает, как он выходит из их комнаты с одеждой, зажатой подмышкой. Минхо стал переодеваться в другом месте с тех пор, как существо в теле пастора Сайласа говорило с ними, и последствия такого простого поступка заставляют Чанбина хотеть биться головой о стену, пока не пойдёт кровь. Минхо больше не чувствует себя рядом с ним в безопасности. Не похоже, что они могут разделить ту непринуждённую близость, которая была у них раньше, теперь, когда он знает, что чувствует Чанбин. Поэтому он ждёт ещё час после того, как Минхо уходит, и начинает собирать свои вещи. На самом деле это не занимает у него много времени. В конце концов, он взял с собой не так уж много, и не так много накопил: небольшая вырезанная из дерева птичка, которую он сделал в качестве подарка для Минхо, но слишком грубая по своей отделке, чтобы её когда-либо можно было подарить; какая-то маленькая и тонкая кость, которую Минхо нанизал на кожаный ремешок, чтобы носить на шее; рубашка, которую Минхо одолжил ему, немного длинноватая и тесноватая в плечах. Он всё равно её надевал. Чанбин осторожно её складывает и оставляет дома. Барьер вокруг сада легко пропускает его; он предназначен для того, чтобы удерживать существ снаружи, а не внутри, думает Чанбин. Он не сомневается, что ускользает, как вор. — Прощай, — тихо говорит он. — И спасибо. В конце концов, он хорошо его защищал. Ему просто остается надеяться, что он сможет выжить без этой защиты, пока не доберётся до следующего города на западе. Ещё один маленький шахтерский городок, думает он, и, если всё пойдет по плану, он сможет остаться там на день или около того, а затем двинуться дальше, направляясь в горы, работая в шахтах, которые всё ещё открыты, чтобы заработать достаточно денег себе еду. Он может притвориться, что ничего этого никогда не было, и Минхо тоже сможет. Направляясь к подножию холмов, где местность, скорее всего, будет попроще, Чанбин отправляется в путь и не оглядывается.
