Не думал, что ты так рано вернёшься

Ему холодно одному в кровати, хотя на нём лежит огромное тёплое одеяло да и сам он далеко не раздет. Этот холод забирается прямо под кожу, как будто сдирая её на пути и проходится по горячим мышцам зубами, пожирая как какую-нибудь сладость, чтобы обглодать косточки и забраться под сердце, которое от холода едва ли стучит или стучит не слышно, под толстой коркой льда. Богдан снова ёрзает, поджимает ноги и переворачивается на другой бок, надеясь, что хотя бы сейчас его накроет сон. И вскоре он действительно приходит. Шуршание ветра за окном убаюкивает, укачивает, хотя вой в ушах не проходит, не исчезает, как будто только усиливается с накатывающей усталостью. Под рёбрами всё ещё покалывает холод, но во сне на это уже и сильно то наплевать. Сон отходит в пять утра. Так рано! Белов бы и рад ещё поспать, уже теплее, гораздо теплее, да вот только в его бедро что-то уверенно упирается, а дыхание на шее подозрительно горячее.  — Не думал, что ты так рано вернёшься, Чиж. В ответ спокойное молчание. Смешок вязнет в светлых волосах, застревает, путается. Богдан не уверен, что на это отвечать. Тонкие рёбра шуршат внизу его футболкой. Он представляет, как горячо это выглядит, и твёрдость на его бедре приобретает новый смысл. Да, это точно была не рука — сон тут же как рукой сняло, когда в голову пришло осознание того, что происходит. Кровь как будто начали нагревать при 43 градусах по Цельсию, а в грудь начали заливать раскаленный свинец. Жарко, жарко, жарко — в голову мысли больше не лезли, а дыхание тут же начало задерживаться на стенках гортани, клубами пахнущего чем-то землянично-химозным дыма вырываясь из лёгких.  — Вот так, малыш… Проснулся? — голос шепчет прямо в не расчёсанные волосы. Петя только вернулся со своего обыкновенно ночного променада «рано» — в смысле, утро только-только наступало на горло зимней холодной ночи, у которой руки были покрыты жирными слоями снега, — так какого хера сейчас он кладёт на его спину свою руку, пытаясь заставить выгнуться и повернуть голову в бок? Богдан возмущённо мычит в ответ на движение вдоль спины, но пререкается недолго: выгибается под тонкими, угловатыми пальцами и поворачивает голову вбок, чтобы встретить мягкий взгляд глаз цвета свинчатки, что когда-то росла в саду его бабушки. Он котом ластится, подаётся вперёд — извиняется, Богдан точно знает — и невесомо целует, розовыми лепестками губ сминая его. Цветные ногти в светлых волосах наверняка выглядят забавно, как будто в прядях запутался M&Мс.  — Я хотел вернуться пораньше, только на последний автобус не успел, Бодя.  — Где ты был вообще?  — На Революции. Са-  — Не говори сейчас про неё. Петя улыбается и снова целует, уже жарко, напористо, приподнимаясь для удобства. Дурак. Полный. Знает же, что не нужно его подругу детства в такие моменты упоминать. На затылке ерошит шёрстку пальцами-веточками. Взгляд совершенно мягкий, влюблённый, как будто не было тех двух лет отношений, и никакой жёсткости в нём нет, какая обычно бывает. Может, устал? Наверняка устал, столько шёл домой… Зато на секс силы нашлись. Удивительный парень. Руки совершенно бессильно скользят вниз, оглаживая крылья лопаток, задирая огромную футболку наверх. Искренний, при чём буквально — искры так и летят из глаз, не взирая на усталость — Петя губами оглаживает ровный подбородок, причмокивая, и позволяет голове ровно лечь на подушку, чтобы у Богдана не заболела шея. По спине скользят прозрачные лепестки, щекочут кожу, и это ощущение такое обыкновенно необычное, нужное, необходимое сейчас, хотя мозг только что окончательно проснулся. Болячки на шершавой коже не болят, но его пальцы, слишком грубые для подобной нежности, слегка подрагивают на кончиках, как будто в голове снова плывёт желание почесать точки на коже. Чужая кожа так правильно ложится на его, плетётся неторопливо, устало, ластится и каждое прикосновение заставляет упругие мышцы вскакивать и напрягаться. Нежность перекрывает огонь: языки огня оставляют ожоги, от которых удивительно не хочется кричать. Хочется только сильнее подставиться.  — Бодя… Бодя, у тебя такая спина… М-м-м…  — А у тебя язык длинный, Чи-и-иж. Перестань, — и смеётся тихо, так глупо, смущённо прячет лицо в подушке. Петя смеётся с него. Котёнок переросток. Переросток в том смысле, что он буквально под два метра. А Петя думал, что сам высокий… Небо по-прежнему застелено аспидной бархатной скатертью. Где-то во дворе собаки догрызают чьи-то жалкие косточки, обгладывают и рычат дико, как будто вернулись к стае волков. А Богдан подставляет крылья лопаток под чужие руки, губы, пряча взгляд в подушке. Пете кажется, что у него должны быть крылья. Вот-вот распахнуться — белоснежные, матовые, с идеальными крыльями, которые пару веков из мрамора вытачивал Пигмалион. Кончики пальцев мягко оглаживают местечко, где эти крылья должны быть, и тело Белова пробивает мурашками и дрожью, заставляя спину выгнуться навстречу. Внизу всё возбуждённо вздрагивает, и Петя не в силах это контролировать. Он не в силах выносить чужое тело.  — Было больно, когда ты упал с неба? — низкие раскаты смеха бьют его тело током, посылая мурашки уже по его спине.  — Ничего банальнее не вспомнил?  — Пока нет… Хотя-я-я… У тебя родители случайно не пек-  — Можешь не заканчивать. Чиж не может сдержать улыбки, целуя крепкие мышцы спины. Как же ему повезло… Не может он долго смотреть на перекачанных имбицилов, которые понтуются мышцами каждые пять секунд. А у него идеал — высокий, подкачанный в меру, с длинными, вечно растрёпанными золотыми колосьями волос и кофейной пенкой глаз… Каждая бы о таком мечтала. А ему повезло такого не только целовать, но и трахать.  — У нас ведь осталась смазка? — Петя отрывается на пару секунд, устраивая небольшие ладони на чужих бёдрах, чуть приподнимая пухлые половинки.  — Да. Извращенец… — спрятать обращение в складках подушки не выходит, но на Богдана парень не злится. Пусть и извращенец. Он ведь такой только для него, ни для кого больше — никто в действительности не мог сравниться с этим миловидным, чуть угловатым лицом, сероватой кожей, на которой иногда находились ровные пылинки родинок, и светлыми волосами, скатывающимися вниз по спине и тому, что обычно называют плечами. Дверца тумбочки предательски громко скрипит, нарушая шуршащую тишину комнаты, в которой можно услышать ничего, кроме расплывающихся в ткани простыни вздохов слишком горячих для комнатной температуры. Петя наконец находит нужный тюбик и, откинув одеяло с них куда-то к стене, не может понять, откуда на Богдане штаны. Блондин, как будто почувствовав чужое замешательство, спускает серую ткань спортивных штанов вниз, ровно так, как нужно. Его движения совершенно правильные, неторопливые, вызывают желание начать расцеловывать крепкие косточки, костяшки, покрывать мириадами поцелуев, чтобы чужие скулы покрылись румянцем, а на тонких губах зажглась преданная улыбка. Глаза темнеют от этого движения, но младший не поддаётся желанию — переворачивает на живот, заставляя фыркнуть, усаживается на бёдра и смазывает пальцы. Смазка неприятно обжигает холодом кожу, и вскоре от этого же ощущения внизу Белов вздрагивает, когда кончик тюбика касается его кожи, и из него начинает литься прохладная, вязкая субстанция.  — Идиот, у-убери, — слегка заикается, просит почти обиженно, и Чиж уверен, что его нос от неприятных ощущений сейчас мило морщится. Язык проходится по сухим губам, когда согретыми руками парень обводит чужие ягодицы, чувствуя, как Богдан ощутимо сдерживается, чтобы не напрячься. Шёлк кожи странно смотрится под пальцами, прогибаясь, резко контрастируя, и младший не может понять, как именно, но от этого хочется дрожать и прижиматься к возлюбленному всем телом Указательный палец очень скоро оказывается внутри блондина — тот ощутимо напрягается, и его спина прогибается по-своему идеально. Пальцы неторопливо входят, растягивая сильнее, а Петя не может оторвать взгляд потемневшего грозового, даже не пряча его под кудряшками как делал обычно. мышцы, их много, они притягивают взгляд; потрескавшийся чёрный лак на ногтях, с пальцами плотно сжимающими мятые простыни; спадающие вниз волны растрёпанного золота, которые в холодной темноте комнаты как будто греют изнутри рёбра; полотно белых шрамов, совсем небольших — их как будто безжалостно выплеснули из бутылки на чужую спину; ямочка совсем у бёдер; и пара невидимых белоснежных крыльев, которые Чиж на своих боках чувствует слишком чётко для того, что не может увидеть. Кажется, он слишком увлёкся, потому что очень скоро слышит обречённый вздох, скатившийся с чужих губ.  — Ты меня трахнешь к-когда-нибудь, а? — тихо уточняет Богдан, как будто прошла уже целая вечность, а не пара минут.  — Не думал, что ты так хоч-  — Петя, пожалуйста. П-просто сделай это, — вздыхает, но во вздохе этом нет и толики недовольства, какое было до этого. Знает, что кудрявый готов ради него на лысо побриться, хотя волосы свои всегда — вообще всегда — берёг. И сейчас Петя тоже повинуется: пальцы покидают его тело, заставляя немного вздрогнуть, и парень ложится на возлюбленного сверху, утыкаясь носом в родную макушку. Чиж знает, что розовые лепестки тонких губ распахнулись в шуршащем стоне-вздохе, когда его член оказался внутри, а светлые ресницы затрепетали над щеками. Знает, как это по-ангельски и блядски красиво, знает и не замечает, как улыбка покидает его губы, когда лёгкие наконец расслабляются, выпуская из груди вздохи. Его ноги места не находят, когда бёдра едва отрываются при коротких толчках. Чужие теперь лежат ровно под ним, почти не двигаясь, хотя младший всё равно иногда чувствует, как чужие колени сгибаются. Бледное плато щёк наконец заливает густым розовым сиропом, когда движения выматывают сильнее, и Петя чуть замедляется, чтобы отпустить усталость. Богдан не находит ничего лучше, чем повернуть голову в бок, кофейными глазами вцепившись в чужое лицо, спрятавшееся в светлых волосах.  — Так себе гнездо, — он глухо выдыхает и довольно улыбается.  — Не знаю, Бодя, мне нравится, — улыбается в ответ и приподнимается, чтобы коротко, настойчиво чмокнуть губы, прерывая шорох кожи о кожу влажным, слишком вульгарным поцелуем. — По крайней мере пахнет оно приятно.  — Ой, заткнись. Дурак, — Белов смущённо улыбается, закатывая глаза, отворачивается и снова прикрывает глаза, погружаясь в процесс. Как будто всего этого тупого диалога и не существовало. Ну и пусть. Главное, что ангел его доволен, слегка выгибаясь под лёгкой тяжестью тела Чижа, и выдыхает так томно, спокойно, что в этом моменте остаться хочется. После очередного шуршащего толчка под рёбрами задыхается мелкая дрожь страха, когда за дверью тоненько скрипят по полу короткие, быстрые шажки. Так обычно ходила Саша — думать про неё сейчас было стыдно им обоим, а думать, что девушка может сейчас заметить чужую потную возню, было до ужаса страшно.  — У нас есть обогреватель? — голос кричит шёпотом из-за двери после короткого стука, и только адреналин подогревает это страшащее ощущение на позвоночнике, не позволяя возбуждению раствориться в воздухе и замёрзнуть.  — Д-да! — Богдан отрывается от подушки и замолкает. — Он, эм… А где он?..  — Он в кухне, разве н-  — Он в кухне!  — Спасибо! Шаги удаляются, но парни какое-то время всё ещё не двигаются. Боятся спугнуть, боятся так позорно спалиться — Саше такое видеть нельзя, у неё и так седых волос много. Петя может отпустить воздух из лёгких, только когда кряхтение замолкает за ещё одной дверью, которая со скрипом закрывается. Богдан кажется начал дрожать за это время, но успокаивается и снова пластом ложится на кровати, когда любые другие признаки жизни в квартире, кроме них, утихли.  — Я могу-  — Да. Только потише. Чиж неловко выдыхает в его шею, снова прижимаясь к горячему телу и мягко целует в шею, чуть ниже коротких волос на затылке. Они приятно щекотали нос, и парень невольно сравнивает их с перьями, начиная заново медленно двигаться. Богдан теперь сдерживался больше: не было слышно даже коротких всхлипов, Белов топил их в дурацкой цветастой наволочке с цветами, которые обычно можно было увидеть на платьях бабушек, рассевшихся на скамейках. Петя немного жалел: хотелось сделать приятно и так, чтобы не было ничего, что могло бы их сдерживать. Его переполняла эта щенячья нежность, которая заставляла тонкими руками поглаживать твёрдые бока в попытке расслабить, успокоить. Чувства его в любой момент могли перегнать по взрывоопасности царь-бомбу — тротиловый эквивалент был бы в десятки раз больше. Его любовь казалась смертельной, но только для него. Она была то резкой, то медленной, и Петя не знал, что было лучше — приятная смерть от настоявшегося алкоголизма или мгновенная смерть от укуса мульги. Но об этом было сложно думать. Когда его так идеально обхватывают чужие мышцы, когда его так идеально обжигает жар бархата кожи, было сложно думать хотя бы о чём-то, кроме того, что его член сейчас взорвётся. Петя держался до последнего, наконец решив проскользить пальцами по подкачанному прессу вниз, к чужому слегка кривому стояку.  — Тебе неприятно, Бодя? — спрашивает, смеясь, когда чужие мышцы дёрнулись от прохладных пальцев на чужой коже.  — Т-ты чего такой холодный? — слова застыли в подушке и тут же затихли под тонким писком, когда после первой пары движений Белов стыдливо покраснел и излился на простыни. Придётся менять, только жаль сил на это не было ни у него, ни у Богдана. Только после этого Чиж позволил себе тяжело выдохнуть в чужую шею и застыть, слегка подрагивая в оргазме. Его рот непроизвольно открылся в немом стоне, глаза закрылись, позволив алым огням поплыть под веками, и Петя снова разлёгся на возлюбленном, едва ли покидая его тело. Своё то едва двигалось, а голова — работала. Усталость сразу накрыла его, чужой голос, слышимый только под плотной толщей солёной воды, убаюкивал, и вскоре Петя окончательно уснул.  — Чиж… Чижик. Петь? — Богдан устало поднял голову, взглянув на растрёпанные тёмные пряди перед лицом. — Спишь уже что ли? В ответ послышалось лишь тонкое сопение, заставившее тихо засмеяться.  — Ладно. Спи.