Снежности

Если бы Арсению дней десять назад кто сказал, что он этим зимним четвергом, солнечным настолько, что на улице больно смотреть вокруг, будет стоять у двери Антона с маминым чесночно-луково-куриным бульоном с лапшой в контейнере и домашкой в рюкзаке — он бы, может, и поверил, потому что в жизни бывает всякое, но охуел бы знатно. «Я Шастун такой Шастун я, я такой лежу на льду по три часа и не болею», — ага, пиздун. Они, вообще-то, собирались сегодня сесть вместе на английском, потому что должен был быть тест, и Антон очень обрадовался, когда узнал, что хоть там может Арсению как-то помочь — с лисенингом у Шаста дела обстоят в разы лучше. В итоге отменился и Антон, и контрольная; учительницы не было пол-урока, и её было решено перенести на следующую неделю — контрольную, в смысле, не учительницу. Маша на английском в другой группе, поэтому весь урок общаться приходится с Антоном — дистанционно, естественно. И Арсений, к собственному секундному удивлению, оказывается этому только рад. Правда, радость быстренько сменяется лёгкой, лёгенькой такой тревогой, когда он уже в который раз за эту неделю отмечает, что слишком уж торопится схватиться за телефон, когда слышит бульк уведомления, а на лице неконтролируемо расплывается улыбка, разглаживающая все складки меж бровей, если сообщение вдруг оказывается от Антона. Каждый. Грёбанный. Раз. Даже если тот просто реагирует на высланный тикток уебанскими ржущими смайликами. А когда в мозгу сами собой всплывают определённые навеянные ассоциациями образы и визуализации различных не самых дружеских сценариев с одними и теми же главными героями при прослушивании определённых песен, он понимает: это уже не звоночек даже, это — ебучая сирена на весь город. Что с этим делать и как перестать рассчитывать на взаимность, вспоминая по ночам каждое мимолётное касание, взгляд, смешок и улыбку — ту, что не в количестве показанных зубов измеряется, а в яркости искорок в глазах — пока неясно. Вспоминается жизнеутверждающий мем с котом Леопольдом с букетиком в руках, который уверяет: эту неприятность мы переживём. Арсению бы очень хотелось ему верить, потому что то, как часто и высоко стучит сердце просто от осознания, что он сейчас окажется в святая святых (хотя, на самом деле, скорее, «грязная грязных») — то бишь в комнате Антона, точно не кажется ему здоровым. Невкусно это всё, уберите. — О, привет, — Антон шмыгает, открывая дверь, и… просто стоит улыбается. Нет, улыбка, бесспорно, яркая и красивая — эти меленькие котячьи зубки Арсению с недавних пор нравятся больше собственных, которые хочется заковать в брекеты за малейшую неровность, — но хотелось бы, всё-таки, зайти в квартиру. — А, — он улыбается в ответ, плавно кивая головой и указывая пальцем куда-то за Антонову спину, — пустишь? — А, ой, конечно, — смущённо гундосит Антон, прижимается спиной к стене и жестом приглашает, наконец войти, — проходи, пожалуйста. У каждого ведь в квартире есть свой запах, который, как правило, ничем конкретным не идентифицируется? По крайней мере Арсений, чем конкретно пахнет дома у конкретных людей, определить не мог никогда — только охарактеризовать как что-то приятное, или не очень. У Антона определённо пахнет приятно. Чёрт знает, как пахнет тепло, но вот тут как будто оно самое. — Хлопец, — Арсений меняет ударение, чтобы было в рифму, — возьми супец, — и протягивает тёплый ещё контейнер. Антон хрипло смеётся и с таким же низким «Спасибо!» принимает лечебный отрав из рук. — А это ты готовил, или?.. — Да боже упаси! Мама это. — То есть ты маме про меня рассказал? — А ты кто, любовница, чтоб тебя от неё прятать? — Арсений смеётся. — Она ж тебя знает. Я просто сказал, что навестить больного собираюсь, она и подорвалась. Арсений скромненько семенит за Антоном на кухню, чтобы тот вылил лапшу с бульоном в тарелку и разогрел. В том, что разогреть всё-таки надо, его приходится убеждать, как маленького, и в итоге тот демонстративно открывает микроволновку только когда Арсений грозится запустить в него лежавшей на стуле думочкой. Через минуту Антон уже сидит за столом и благодарит сквозь аппетитное хлюпанье, хотя утверждает, что из-за заложенного носа вкуса почти не чувствует. — Моя мама, кстати, просила тебе передать, чтоб ты проконтролировал, как я полоскаю горло и пью ромашку с мёдом, — и почему то, что он разговаривает с набитым ртом, вдруг не вызывает никакого отторжения? — Так ты же, получается, и сам помнишь, нет? — Арсений очень неэтично опирается локтями о стол и укладывает подбородок на собственные ладони. — Я забуду, — тот отвечает серьёзно и, с очередным хлюпом втянув последнюю лапшинку, отправляет тарелку в раковину. Мытьём посуды решают себя пока не утруждать — тем более они в комнату к Антону идут уроки делать, как послушные мальчики, а парный проект по литературе это тоже, знаете ли, не хи-хи-ха-ха. Так, кстати, просто совпало, что их поставили вместе, но Арсений сейчас только за. Он в последнее время чувствует нестерпимое желание таскаться за Антоном собачкой, как загипнотизированный, и это всё ещё максимально странно. И вообще — это, наверное, просто юношеский максимализм, или переходный возраст, или на что ещё там любят валить все эмоциональные проблемы своих подростков родители. Скорей бы тогда этот возраст перешёл уже. На Федота, на Якова, на всякого, на красный или по зебре — насрать абсолютно. Сейчас, однако, грузиться этим совсем не хочется — Арсений, всё-таки, не грузин, и даже не грузчик. Ну приятно ему в данный момент украдкой разглядывать заспанного, растрёпанного Антона, у которого кудряшки переливаются золотом из-за проникающего сквозь окно над рабочим столом солнечного света, ну нравится слушать его шмыганье да пыхтенье, упиваться какой-то интимной наготой пальцев, в кои-то веки не увешанных кучей колец, пока они капают на лист А-три кофе, и то, что такую эстетику будущему плакату предложил добавить именно Шаст, тоже нравится. Нравится вкус отвара ромашки и гречишный мёд, который Антон кладёт Арсению в отдельную креманку, чтобы не есть из одной, нравится, что с такой мягкой сладостью он и будет теперь ассоциироваться — ну и прекрасно, ну и замечательно. Как на эмоциях прокричала в микрофон на одном из школьных выступлений Оля: «Кайфуйте! Жизнь одна!». Антон маньячно смеётся, когда поджигает, а потом тушит углы распечаток с биографией Гоголя, — тоже для эстетики, — и Арсений обеспокоенно тянется проверить, нет ли у него температуры. — Ты чего? — тот коротко вздрагивает и замирает от неожиданности, когда ладонь касается лба. — Жара, вроде, нет, — Арсений улыбается и невесомо пожимает плечами, взглядом бегая по глазам напротив, но руку убирать не торопится. Интересно, а если бы он решил проверить температуру другим распространённым способом? Антон вдруг отвисает и с какого-то перепугу не находит выхода из ситуации лучше, чем начать давить лбом в Арсову ладонь. А Арсений тоже как бы не лыком шит, поэтому перебодать себя не позволяет и толкает в ответ — не слишком сильно, у Антона всё же слабость, а нечаянно свернуть ему шею не очень хочется. Это дебильное сражение, сопровождающееся надутыми лицами и картинным кряхтением, заканчивается, когда Антон стекает лбом на стол и закашливается от смеха. — Эй, живи там, — Арсений ржёт, но по спине похлопывает сочувственно. — Давай, кстати, горло полоскай иди. «Давай-давай» он добавляет уже легонько похлопывая грузно вставшего и с видом побитой собаки потащившегося к выходу из комнаты Антона по пояснице. Сам, однако, остаётся в спальне — они, конечно, сблизились, но ещё недостаточно, чтобы спокойно наблюдать за таким личным процессом. Из окна, выходящего аккурат на их любимый каток, доносится жизнерадостный галдёж детей и басистый хохот подростков; жизнь во дворе кипит маминым бульоном. Но Арсению туда, в самую толпу, от которой за километр несёт заражающей гиперактивностью, сейчас совсем не хочется, хотя в детстве он в такие моменты всегда веселящимся ровесникам завидовал зелёной завистью, сидя за уроками или отглаживая форму на тренировку. Сейчас он с радостью готов променять всё веселье мира на приглушённое бульканье в соседней комнате, на размеренное тиканье часов в чужой гостиной, и на хриплый, но всё такой же светлый смех своего одноклассника. И почему они раньше не заобщались? За два упущенных года с момента перехода Антона в их класс могли бы обзавестись столькими приятными воспоминаниями… — Слушай, а почему мы раньше не общались? — огорошивает он Антона сходу, когда тот вновь появляется на пороге комнаты. Тот пару раз с удивлением промаргивается, совершенно очаровательно поправляет чёлку и, смешливо выдохнув через нос, усаживается рядом. Тоже в окно смотрит, и становится интересно, а он бы сейчас предпочёл оказаться там, или остаться здесь, с Арсением и его тупыми вопросами? — Да не знаю, я как-то никогда против не был, — Антон пожимает плечами, немного щурясь от яркого солнца. — Это ты там чё-то строил из себя, — он корчит высокомерную рожицу и манерно выворачивает запястья. — Ну фу, ну прекращай, — морщится Арсений сквозь смех и насильно опускает чужие руки, ухватившись за предплечья. — Я же себя так не веду! — Ну не так, конечно, но почти, — Антон мягко вытягивает руки из Арсового захвата и едва заметно замедляется под конец, до последнего касаясь пальцами его ладони. Сердце куда-то безнадёжно проваливается. — А куда ты поступать собираешься вообще, какие планы на будущее? — это, кажется, чуть ли не единственный раз, когда Арсений задаёт эти вопросы не в попытке заполнить неловкое молчание и не из вежливости, а потому, что ему действительно хочется узнать ответ. Он даже устраивается на стуле поудобней и неосознанно слегка наклоняет голову, приготовившись слушать. Антон грустно выдыхает, немного мнётся и переводит взгляд на окно — будто стыдится. Подсвеченные солнцем светлые ресницы кажутся до неприличия длинными. — Самый мерзкий вопрос для выпускника, мне кажется, — он на секунду кривится. — Честно, в душе не ебу. Вообще не хочу учиться ни на кого, и работать в офисе не хочу, и вообще хер пойми, чего хочу. — Так это, мне кажется, вообще сейчас распространённая история. И это нормально — в семнадцать лет на сто процентов знать, чего ты хочешь от жизни, как минимум, странно. Хотя, если такие люди есть, я им конечно могу только похлопать. — Я вот думаю, что такие люди ещё двести раз за всю жизнь передумают. Кого-то может вообще лет в сорок ёбнуть осознанием, что он всю жизнь хотел, не знаю, бабочек там коллекционировать, условно. А он уже все эти годы просидел на одной удобной работе, и бросить будет жалко, а совмещать не получится. Я такое видел, я так не хочу. — Да-а, — на выдохе тянет Арсений, тоже взглядом утыкаясь в толпы детей за окном. Им, бедным, этот выбор и сложные рассуждения ещё только предстоят. — Но, слушай, сейчас же огромная куча возможностей есть самых разных? В интернете заработок, фрилансерство, творческое что-то, то же блоггерство, например, или стриминг? Много всего интересного и прибыльного можно найти. — Мне? Творческое? — Антон поворачивается к нему с недоверчивым выражением лица. — Так, ну-ка, не прибедняйся, — строго грозится пальцем Арсений, — ты же талантливый! — Я?! — у этого идиота сейчас глаза на лоб залезут. Арсений цокает. — Нет, блять, Илья! Хотя Илья тоже творческий, я вообще случайно его имя в рифму подобрал, — смешливо оправдывается Арсений. — Я ваши выступления видел, меня не наебёшь. — Спасибо, конечно, — Антон благодарит, смущённо опустив глаза, — но не знаю. — А вот если без какой-либо привязки к чему-либо, ты бы в какой сфере хотел себя попробовать? — В юморе, — тот отвечает, не задумываясь. — Ну вот! Почему бы не попытаться? У нас там сейчас есть, куда податься, — недолго подумав, Арсений решает добавить: — Мне кажется, у тебя бы классно получалось. У тебя харизма и органика юмористическая прям прут. Кто-то же там должен это заметить. Антон, судя по всему, смущается окончательно, но виду пытается не подавать. — Да ладно. Какой вообще смысл об этом думать, если родители по-любому отправят на менеджера какого-нибудь и всё. Как хобби я, конечно, это не брошу, но чтоб прям профессионально… Вот ты хотел бы фигурным катанием прям професси-анально заниматься? Арсений по-гремлиновски хехекает, а потом задумывается. Он этот вопрос отгоняет из головы куда подальше уже очень давно, но сейчас, почему-то, признаётся с необычайной лёгкостью: — Ты знаешь, нет. Раньше хотел, а сейчас… мне кажется это для меня слишком… слишком. — А родителям говорил? — Нет, конечно. Ну посмотрим, как пойдёт, если начнут сильно давить — я скажу. Пока меня всё устраивает. Более или менее. — А ты, если без привязки к чему-либо, кем бы хотел стать? — теперь с интересом наклоняет голову уже Антон. — Археологом? Космонавтом? Инопланетянином? — Инопланетянин я, такое чувство, что уже, — Арсений смеётся. — А вот космонавтом я, как ни странно, никогда быть не хотел. — Я тоже, — Антон поднимает руку для звонкой пятюни. — Я бы, может, в актёрское пошёл… театр люблю. — Пф-ф, — Шаст фыркает, — ну это ты бы запросто! Тебе бы пошло. Настаёт очередь Арсения смущаться и пытаться не подавать виду. Приятно такое слышать, но у него, на самом деле, ситуация похожая: куда отправит папа, туда и поступит. А там уже — чёрт знает… — Кстати! — Антон нарушает затянувшуюся было паузу первым, хлопнув себя по коленям — от резкого движения даже чуть задираются растянутые домашние штаны. — У тебя же соревнования в субботу, да? Арсений кивает, не пытаясь даже скрыть довольной улыбки: Антон запомнил. — Блин, я бы очень хотел прийти посмотреть, но не знаю, как там получится, — тот с сожалением закусывает губу, а у Арсения брови сами собой складываются влюблённым домиком. — Но тебе удачи! — Нет, ну так сильно заранее нельзя удачи желать, сглазишь. — Тьфу-ты, ёмаё, — Антон с улыбкой подкатывает глаза. — Ладно, тогда перед соревами удачи пожелаю. Ты только маякни там как-нибудь, что скоро начало, окей? — Спасибо, Шаст, обязательно, — Арсений смиренно кивает и думает, что если зацепиться перед началом за воспоминания о сегодняшнем дне с его важными разговорами, вкусным мёдом и теплом то и дело соприкасающихся колен, то удача просто обязана приложиться.

***

Второе место. Машино «Удачки!» и Антоново «Я пришёл :) давай там разъеби их всех!» ослепляюще мелькают перед глазами вместо таблицы с итоговым счётом всех участников. Второе место. Совершенно точно потому, что он не дотянул последний прыжок в каскаде, а по приземлении ещё и некрасиво пошатнулся. Ещё и именно, блин, в этот момент мозг решил подкинуть дополнительную подлянку и зрение выхватило из толпы болеющих светлую копну кудряшек, торчащую из-под шапки, и знакомую улыбку за сложенными перед лицом ладонями. Почему не Машу, она ведь тоже где-то там? Хотя, уж лучше его, чем маму, стоявшую с ним рядышком. Ещё слава богу, что папа прийти не смог — его разочарованного взгляда Арсений бы не вынес. Второе место. Серебряная медаль. Справедливости ради, после неудачного приземления Арсений рассчитывал на худшее. В тот момент не получалось сфокусироваться ни на чём: не помогал ни стук коньков о гладкий лёд, ни биение сердца, заглушающее собой все биты ритмичной песни, ни вписавшаяся в образ портупея, которая ещё до выступления так Арсению на себе понравилась. Вторую половину проката он не помнит от слова совсем. Второе, мать его, место. Мама подбегает сразу после награждения и целует в щёку, всё приговаривая, какой он умница, пока Маша с радостным криком набрасывается с объятиями. Никто, вроде, не винит?.. И радуются как будто бы вполне искренне… Только вот Антона нигде не видно, и в голове уже начинает расти мысль, что он-то наверняка разочаровался и ушёл, не в силах больше смотреть на такой позор, но Маша очень вовремя рассказывает, как тот, походу, перенервничал, потому что понёсся в туалет сразу после объявления результатов. Мама говорит, что поедет с медалью домой, прощается с «Машенькой» и желает хорошо отметить серебро. О чём речь, Арсений пока понимает плохо. Что там отмечать-то? Маша с энтузиазмом посвящает его в курс дела: Антон знает какой-то классный бар, так что туда и рванут, чтобы «культурненько сообразить на троих». Арсений изо всех сил старается выдавать живые реакции, и это, вроде, срабатывает: обычно проницательная подруга ничего не замечает, а у него даже появляется ощущение предвкушения приятного вечера в хорошей компании. Пока он не доходит до раздевалки. Очень круто, что здесь она представляет собой отдельные кабинки со шторками, как в примерочных, потому что Арсению бы не очень хотелось, чтобы толпа разновозрастных пацанов смотрела, как он сидит без рубашки на стуле и втыкает в одну точку. Итак, второе место. Это ведь правда неплохо! Хорошо даже. Вон парень лет двадцати, получивший бронзу, не загонялся вроде, так почему Арсений должен? Это же всё равно место, всё равно медаль, всё равно не худший результат для первых соревнований в молодёжной возрастной категории. В следующий раз будет уже на опыте, и на тренировках учтёт собственные недочёты — да и тренерша о них забыть не даст. И вот ровно в тот момент, когда он почти убеждает себя, что выложился достаточно, и в общем-то результат его устраивает, из-за шторки слышится уже не такой гундосый голос Антона. — Арс, ты тут? — робко спрашивает он чуть ли не шёпотом, и Арсений, быстренько натянув на себя футболку, распахивает занавеску. — Поздравляю! Ты капец красиво откатал, прям шикарно, Арс! — Привет! — Арсений выдыхает и вдруг чувствует, как предательски дрожат растянутые в ответной улыбке губы. — Спасибо. — Так, Арсений, тихо, ты чего? — Антон сразу серьёзнеет и заходит внутрь, прикрыв шторку за собой. Блин, заметил. — Переволновался? — Не-не-не, всё нормально, — вторая попытка в улыбку выходит такой же провальной, и Арсений сдаётся. Он устал. Нихера его не устраивает. Нихера не достаточно. Сочувствие читается на лице Антона так явно, что хоть анимацию с него рисуй. Когда Арсений, вроде чуть успокоившись, делает вдох, чтобы что-то сказать, Антон сгребает его в охапку и прижимает к себе. Комок в горле и характерное напряжение в нижней челюсти возвращаются, но Арсений пока держится, хватаясь за худые плечи и утыкаясь носом в толстовку. Где-то далеко в тумане ёжиком пробегает мысль, что Антон вкусно пахнет. — А-арс, ну правда, ты чего? — он отстраняется через какое-то время, — недостаточно долгое, — но далеко не уходит: придерживает за плечи, тихонько поглаживая большими пальцами, и слегка нагибается, чтобы заглянуть в лицо. — Сможешь рассказать, что случилось? Глаза неумолимо наполняются влагой. — Я… второе место… — предложение Арсений не заканчивает, потому что голос позорно дрожит, а по щекам бегут мокрые тёплые дорожки. — Господи, Арсений, — Антон улыбается как-то даже облегчённо и большим пальцем утирает с чужой скулы слезу. — Второе место — это невероятно круто. Мы там, пиздец, стояли уже не знали как свою гордость выражать, ну правда. Ты же понимаешь, насколько это суперский результат? Арс? Арсению дико стыдно, но внутри что-то отпускает, и именно поэтому слёзы начинают литься неконтролируемым потоком, будто из плотины вырвали огромный кусок. Хочется спрятаться, и он, с подачи Антона, так и поступает: снова зарывается в его толстовку, громко всхлипывая и стараясь не сильно замочить персиковую ткань, пока чужие руки успокаивающе проходятся по спине самыми кончиками пальцев. Всё скопившееся напряжение выливается в эти рыдания, за которые потом точно будет невыносимо стыдно, но сейчас этот процесс никак не остановишь — поэтому остаётся только ждать, пока отпустит. Антон шепчет что-то сумбурно-успокаивающее, иногда отстраняется, чтобы, взглянув на заплаканное лицо, заботливо размазать по нему солёную влагу, а в какой-то момент, окончательно, видимо, потерявшись в желании Арсения утешить, он в очередной раз обхватывает его лицо руками и вдруг принимается покрывать его мелкими поцелуями. Арсений всхлипывает удивлённо, но препятствовать не пытается — все силы на любое сопротивление, хоть внутреннее, хоть внешнее, он уже выплакал. Касания губ невероятно мягкие, мокрые от его же слёз пальцы ласково поглаживают скулы, а так полюбившиеся Арсению кудри мелькают совсем близко, но внутри никаких бабочек — внутри рушатся, по ощущениям, целые мегаполисы. До Антона доходит, что он делает, только когда всхлипы Арсения затихают, и он проходится в опасной близости от чужих губ — целует прямо в уголок. Он резко отстраняется и, с совершенно очевидным страхом посмотрев в глаза напротив, вылетает из раздевалки. Арсений без сил оседает на стул и грустно ухмыляется.

***

Антона не хватает катастрофически. Арсений сам не заметил, как сильно привязался к их вечерним «покатушкам» за каких-то две недели — ну а то, как сильно он за то же время привязался к самому Антону, не заметить невозможно. Он, вроде, выздоравливал уже, но в школу так и не ходит уже почти неделю. Маше ответил, что всё нормуль, и он просто основательно лечится, а вот ни одно из полутора миллионов Арсовых сообщений подобной чести не удостоилось. Никому о том, что произошло после соревнований, он так и не рассказывает — в этот раз даже и не хочется. Но Маша как будто всё понимает и так: предлагает на всё забить и заявиться прямо к Шасту домой, чтобы поговорить лично, и обещает снести дверь с криком «ЭфБиАй, опен ап!», если вдруг такая услуга понадобится. Арсений признаётся ей в любви, но, естественно, отказывается — он ещё не настолько отчаялся, чтобы вот так забить на чужое личное пространство. Некультурно. Хотя, попытки достучаться в Телеге, наверное, тоже такая себе тема, но тут уж он ничего с собой поделать не может и просто надеется, что если перейдёт черту — его запросто кинут в блок. Пока он не в бане, а значит можно и не париться. Если бы только это так работало, ага. Из-за всех отправленных сообщений Арсений уже сам себя почти убеждает в том, что нет в этом ничего такого: Антон просто хотел его успокоить, как хороший друг, и это нормально, благородно даже. Девочки, будучи просто подругами, ведь и целуются, и обнимаются, и за ручки держатся — им для этого даже повод не нужен, так почему у них должно быть по-другому? Только вот, будь это просто дружеским жестом, Антон бы вряд ли Катриной вылетел из раздевалки. Но об этом Арсений старается не думать: зачем давать себе какую-то надежду? Даже если для него это и было в итоге чем-то большим, минутные слабости никто не отменял — тем более из жалости. Но, увы, сколько бы он не убеждал в этом и себя, и Антона чуть ли не в каждом своём сообщении, места Арсений себе никак не находит. Уже через пару дней игры в молчанку он сдаётся и с совершенно детской надеждой идёт вечером на каток. Антона там, разумеется, не обнаруживается, но он ждёт ещё около часа, бездумно отколупывая от ограды краску и полностью игнорируя в край замёрзшие конечности и онемевший нос. Чувствует себя при этом до невозможности жалким, потому что вон оно, окно, из которого ещё совсем недавно они выглядывали вдвоём, рассуждая о будущем. Антон ведь наверняка сейчас там… Вновь заявившись на каток следующим вечером, Арсений всё же переобувается и идёт бороздить свежезалитый лёд. Даже не обращает внимания на парочку подростков лет пятнадцати, которым тоже приспичило покататься в такой час, и просто едет, летит, прыгает, вращается, в конце концов, в глубине души глупо надеясь, что Антон сейчас на него смотрит. Что бы это Арсению дало — непонятно, но мысль даже о таком минимальном и одностороннем контакте греет душу, поэтому он приходит сюда снова и снова, отмахиваясь от тяжести навалившейся тоски. Без Антона кататься здесь неинтересно. Никто не падает, никто не кряхтит, не шутит глупо, не заваливается на плечо от смеха над любым Арсовым каламбуром, некому помогать зашнуровать коньки покрепче, некого придерживать за талию и бёдра, не с кем ездить за руку, не с кем вести пространные беседы, разглядывая звёзды, — некого касаться и касаться некому. За невообразимо долгую неделю сообщения прекращаются, — писать больше нечего, а Антону явно нужно время, — начинает забываться вкус какао и бутербродов, а свет в том самом окошке на четвёртом этаже панельного дома так ни разу и не загорается. Арсений долго смотрит на падающие за окном крупные белые хлопья и всё-таки решает пойти и сегодня. В последний раз. Если и сейчас Антона там не окажется, в чём он мозгом уверен на двести процентов, а жопа всё равно требует мороза, то и фиг с ним — переживёт. Будет сложно, но когда-нибудь он наверняка над этим… нет, не посмеётся он над этим никогда, но, возможно, достигнет достаточного уровня осознанности, чтобы вспоминать без боли и чувства вины. Короче, он обязательно выживет. Коньки он с собой берёт на автомате, хотя понимает, что кататься точно не будет — этот фиолетовый мешок просто как ебучий аксессуар на плече. У скрючившейся на скамейке тёмной фигуры, нервно дёргающей длинной ногой, такой аксессуар тоже имеется, только цвета другого. Арсений резко отворачивается на полпути, чтобы немного отдышаться, успокоить до боли часто бьющееся сердце и попробовать собраться в кучу, пока его не видно — даже за грудь хватается и подставляет лицо падающим снежинкам, ухмыляясь тому, насколько по-тупому драматично это, должно быть, выглядит. Потом поправляет шапку и, решительно выдохнув, идёт к полюбившемуся долгому и продолговатому. Антон сидит без перчаток и перебрасывает небольшой термос из одной окольцованной руки в другую, стуча металлом о металл. — Привет! — Арсений подходит к нему со спины, и тот вздрагивает, резко обернувшись. — Привет, — улыбается Антон спокойно и двигается на скамейке. Арсений принимает молчаливое приглашение и садится рядом, уложив сумку на колени. Антон, всё так же молча, наполняет крышечку содержимым термоса: что-то негустое, точно не какао. Арсений благодарно кивает, принимая горячий напиток у него из рук, и с интересом отпивает — чай с ромашкой. Становится совсем спокойно, будто сладковатый отвар мог подействовать вот так сразу, с первого глотка. Арсений расслабляется настолько, что в какой-то момент с шорохом укладывает голову на чужое плечо — совсем тихонько, чтобы не спугнуть. Антон коротко вздрагивает, но не спугивается, только ощутимо смотрит куда-то ему в макушку, а потом и вовсе, вздохнув, прислоняется к ней щекой. Крышечка у Арсения в руках уже давно пустует и руки больше не греет, когда он, наконец, решается нарушить такое приятное молчание. — Ты же понимаешь, что ничего страшного, по сути, не произошло? — он чуть ли не шепчет, проговаривая вслух всё то, что настукивал дрожащими пальцами по экрану телефона. — Ты сообщения видел? Арсений чувствует его кивок. — Прости, что так много писал, — он крутит в руках холодную крышечку, — я просто, честно, волновался и хотел, чтобы ты знал, что мне нормально. Я ничего такого в этом не вижу. И вообще, если тебе так будет легче, можем притвориться, что этого не было. Просто забыть. Арсений прекрасно понимает, что забыть у него не получится, даже если сильно захотеть. Антон согласится, и будет больно — очень больно, но подобный сценарий он уже в голове прокрутил. Жаль будет потерять его даже как друга, но при таком раскладе Арсений дальше с ним общаться как ни в чём не бывало точно не сможет — говорить он об этом, конечно, не будет. Пусть Антон думает, что всё будет в порядке, если ему так легче. Над ухом слышится шорох и шумный выдох. Антон мягко забирает у Арсения из рук крышку, чтобы закрыть термос и отставить его в сторону — Арсений боится убрать голову с его плеча, потому что тогда всё точно закончится. — …Я забывать не хочу. Арсений разрешает себе сделать вдох и судорожно пытается понять, не послышалось ли ему. Вдруг воспалённый мозг просто решил выдать желаемое за действительное, и тихим шёпотом было сказано нечто совершенно другое? Но Антон вдруг носом утыкается ему в шапку, и всё это ощущается так правильно, что Арсения волнами накрывает счастье — то самое, от которого в верхней части живота приятно сводит, а мир вокруг будто начинает вибрировать. — Прости, — слышится над головой виноватый голос, — я за разговоры топил всё время, и что в итоге? Я просто испугался, но это не отменяет того факта, что я придурок. — Шаст, ты не придурок. Ты хороший. Иногда немного дурачина, но это максимум, — Арсений добавляет, чтобы не было совсем уж сладко. Как будто это поможет. Ещё через пару минут тишины, Антон нашаривает чужую руку и нерешительно переплетает пальцы. Арсений до тянущей боли в груди жалеет, что надел перчатки, жмётся ближе и засовывает сцепленные руки себе в карман — а то ещё у кого-то кольца к пальцам примёрзнут, и как их отдирать потом? — Прелес-сть в карманцах, — Арсений с улыбкой пародирует Голлума и макушкой чувствует горячий воздух — то Антон смеётся ему в шапку. — Я скучал, — признаётся он его волосам. — И я, — Арсений отвечает, большим пальцем поглаживая костяшку чужой руки у себя в кармане. Они морозят конечности дальше. — Слушай, а мы кататься-то будем сегодня, или зря всё это тащили? — смущённо шмыгает носом Антон, посидев так ещё пару минут. — А пошли, — Арсений отклеивается от него нехотя, но ощущения, что Антон сбежит, стоит только лишний раз к нему прикоснуться или, наоборот, отойти хоть на шаг, больше нет, и становится гораздо легче. Антон сам справляется со шнуровкой и даже первым выходит на лёд, делая круг своей любимой «змейкой». Арсений в полной мере понимает, как сильно ему этого не хватало, когда видит перед собой красные щёки, яркие губы, из пухлых превратившиеся в ниточки из-за широченной улыбки, и горящие глаза. Это Антона так коньки воодушевляют, или он тоже просто под приливом серотонина от традиционного общего времяпрепровождения? Хотя, одно ведь другому не мешает. Арсений вот, например, улыбается по обеим причинам — и тот факт, что за эту неделю он на льду бывал по нескольку раз в день, если считать тренировки, вовсе не отменяет тоски по их катку. Они больше не учатся, просто ездят по кругу, то с матами догоняя друг друга, то сцепляясь руками, то просто выполняя любимые движения — отдельно, но всё ещё вместе. — Арс! Арс! Ты видел? — Антон с радостным криком подъезжает к нему, когда тот выходит из прыжка, и Арсений отрицательно машет головой, с улыбкой приподняв брови. — Я покрутился! Конкретно так покрутился, прям надолго! — Серьёзно? — детский восторг передаётся и Арсению, но он только скрещивает руки на груди и шутливо включает скептика: — Да ла-адно. — Не веришь, да? У-у, подлюка, ну щас я покажу ещё раз, — Антон отъезжает подальше под чужой фальцетный смех, прикусив немного высунутый язык, который, слава богу, исчезает за губами, когда он собирается раскручиваться. — Только не моргни, блять! Арсений демонстративно пальцами раздвигает веки и кивает в знак готовности наблюдать. Антон встаёт, проверив, ровно ли держится рука, разгоняется всем корпусом и… вращается! Действительно крутится — ровно, чисто, и без завалов в разные стороны. У Арсения от улыбки скоро лицо треснет. Он быстро скользит ближе, когда видит, что у Шаста от долгого вращения явно сильно кружится голова, и он угрожающе пошатывается с непривычки — подхватывает за ладони как раз вовремя, потому что Антон до сих пор не может сфокусировать взгляд. — Ну ты видел?! — тот вопрошает, слегка подогнув колени и сжав Арсовы руки для устойчивости. — Да нет, знаешь, всё-таки моргнул, — Арсений цокает с сожалением и Антон смеётся — его таким уже не наебать. — Красиво было? Ровно? Я ща блевану, но в моменте, когда уже просто инерция подхватила, так круто было, — он тараторит, пока они медленно кружатся на месте, всё так же держась за руки. — Красиво-красиво. Ты молодец, — Арсений едва узнаёт свой голос — слишком уж неожиданно нежно он звучит. Антон запрокидывает голову и прикрывает глаза, всё пытаясь избавиться от тошноты, а потом принимается языком ловить снежинки; видимо, чтобы точно стошнило — не из-за слабого вестибулярного аппарата, так из-за токсинов. Арсений решает, что ему терять нечего, поэтому, сняв перчатки, тянется пальцем к чужому длинному языку. Он же сто процентов шершавый, как у котят. — Ну чего ты, дай потрогаю, — Арсений смеётся, когда Антон с нечленораздельным звуком уворачивается. Вскоре Арсений сдаётся и просто принимается ловить снежинки вместе с ним. Занятие это оказывается на удивление увлекательным, поэтому обнаруживает, что ныряет туда-сюда с высунутым языком тут он один, Арсений ещё не скоро. Антон, однако, смотрит на него не как медбрат на психбольного, а, скорее, как сорока на блестящую драгоценность. — Ты такой… — он начинает, бегая по лицу напротив глазами. — Какой? Блестящий? — игриво озвучивает Арсений своё сравнение и тихонько подъезжает ближе, медленно отпустив чужие руки. — …ты, — Антон выдыхает. Он слегка склоняет голову и ещё какое-то время они просто согревают губы друг друга участившимся с обеих сторон дыханием. Кто-то из них — каждому кажется, что именно он потянулся первым — сокращает расстояние окончательно и целует. Сердце что-то пищит и бьётся в истерике, когда на поцелуй охотно отвечают, за талию прижимая ближе, и Арсений оплетает чужую шею руками, чтобы не осталось вообще никакой дистанции. Холод чувствоваться перестаёт, а вместо горячего какао сегодня не менее согревающие касания мягких губ и того самого языка, что минуту назад собирал крупные снежинки, да крепкие объятия. Арсений теперь, кажется, понимает, как пахнет тепло. Оно пахнет Антоном.