Отбитые

Дайте женщине пару хороших туфель, и она покорит мир. Мэрилин Монро

      Чёрные атласные брюки облегают мышцы, напряженные в стартовой готовности. Ноги длинны, стройны и плотно сжаты в четвертой позиции. Сколько новых сердец они сегодня отобьют? Чувство гордости настраивает на нужный лад, поборов остатки волнения. «Три, два, один», — будто датчик сигнала отсчитывает секунды в голове. Пропорции тела идеальны, как тишина, как первый поворот колена и удар ступнёй. Тихий, почти не слышный. С правого края отвечают стуком, негромким, но частым, взволнованным. Потом и слева. Перестук восстаёт из тишины, нежно прокатывается по сцене, подобно шаманской трещотке. Гипнотизирует, поэтому в первые минуты танца трудно устоять и не пошатнуться. Но пока темно, и зрителям не видны изъяны. У стука разные окрасы: от лёгкого касания носками, сухого, как удары деревянных палочек, до синхронного рокота, будто в строевом шаге. Сейчас стук частый, замирающий и тут же задорно подхватываемый где-то рядом, сменяемый хлопками. Напоминает беззаботную игру в неведении опасности. Но обрушивается тишина. Как внезапная смерть. Часть зрителей невольно вздыхает. Свет софитов ударяет по глазам, но не пугает. Променадный шаг вперёд. В ударах каблуков — боевая решимость. Внезапно остановиться у самого края сцены, рывком раскинуть руки, распахнуться, утонуть в аплодисментах. Тело пробирают мурашки. Внутри всё дрожит от счастья, и губы растягиваются в улыбке. Перед глазами только пестрота и блеск. Трудно сдержать удовольствие. Это именно то состояние, когда душа рвётся в пляс. И будто услышав ее, просыпается скрипка. Острые изгибы колен. Как можно острее и чётче, не то зрители не почувствуют всю суровость танца. Чёрно-белые костюмы сходятся в безупречно одинаковом повороте. Обезличенно. Почти геометрическое совершенство. Плечи расправлены, но голова слегка опущена. Сейчас — никакой улыбки. Взгляд прямой, без эмоций. Мёртвый. В душу. Все мышцы поджаты, как в готовности к бою. Три быстрых шага назад — и снова застыть. Переглянуться, подав знак. Охота. Игра на неожиданность. Никакой плавности — всё строго и остро, как лезвия кос. Ровные спины, ровные шаги, ни малейшей ошибки. Резкие движения рвут ритм, и поминутно наступает тишина под согласный удар каблуков. Это похоже на замирающее сердце. Вдохнуть и задержать дыхание. Теперь ничего, кроме чистого стука металла о паркет. Долгая очередь безошибочных ударов на месте заложена на подсознании. Каждый удар отдаётся в тело приятным разрядом тока. Лёгкое касание носка — удар пяткой в полупрыжке. Чаще и чаще, как нарастающая паника. Не по памяти — чисто по инерции, из самого сердца. Невозможно что-то забыть или перепутать. Не нужно смотреть под ноги, чтобы чувствовать ритм. Он подчиняет себе тело и создаёт особую музыку. Это не просто ответственное соло — это сама жизнь. Или смерть, воплощённая в танце. Но нельзя забываться! Вот скрипка оживает, срывает с места, ввинчивает в резкое кружение и так же резко… Стоп! Удержать опасное равновесие. Вскинуть голову и выдохнуть, чтоб заболела грудь. Ноги напряжены до предела. Пока танцоры выстроятся позади одной линией, поравнявшись носками туфель, есть несколько секунд собраться с мыслями. Сейчас сложный пируэт, который начал учить слишком поздно. И раз, и два. Вдохнуть. Оттолкнуться как можно сильнее, как в последний раз. В прыжке отключается голова, и воскрешает только звонкий удар набоек и приятная боль от подъёма на кончики пальцев. Зал взрывается овациями, будто увидел настоящее чудо. Значит, всё удалось. Значит, как всегда, идеален. Самое трудное позади. А теперь — момент, когда открывается второе дыхание, а усталости попросту не существует. Выложиться на полную! Не жалеть себя! Показать всем истинную сущность танца. Заворожить. Заставить верить. Новый прыжок и взмах коленом под оглушительный звон барабанных тарелок — любимый момент. Мгновенная тишина. Ноги не подчиняются разуму и, быстро сменяясь, чеканят бесконечную дробь по гладкому полу. Мерный скругленный треск, как град из стеклянных шариков, — под него танцует душа. Конец. Аплодисменты не смолкают, но их уже не слышно, только неустанный гул, будто всё внутри и снаружи дрожит. Стихает он только за кулисами. Изредка стукнет каблук — тело вздрогнет, точно прикоснулись к оголённому нерву. Отдышаться, минуту посидеть с закрытыми глазами. Полюбить жгучую боль в мышцах ног и пресса — результат ненапрасных стараний. Морщась, развязать тугую шнуровку, снять туфли — грозная красота из чёрной жёсткой кожи, без лишних затей. Только каблук — неизменный источник ритма, в котором бьётся сердце. Ступни хрустят и горят. Ощущение свободы в ногах бесценно. Как после оргазма. С какой-то безумной улыбкой осмотреть их, потрогать и обжечься, пересчитать сухие, превратившиеся в панцирь мозоли, понять, что на некоторых пальцах давно не хватает ногтей, да тут же родить в усталых мыслях шутку об этом. Сил хватит, чтобы добраться до дома, дать коже надышаться после снятого грима, съесть, наверное, целую курицу и завалиться спать под стук каблуков, который до сих пор в ушах. Вот она — эстетика ирландского степа.       Если бы без танцев Грелль представлял свою жизнь, то не поднял бы на один уровень с прочими танцами ирландский степ, который организаторы танцевальных выступлений почему-то отнюдь не жаловали. Если бы без танцев Грелль представлял свою жизнь, то не выбил бы уже давно из начальства разрешение на то, чтобы организовать свою танцевальную школу при Департаменте. Если бы без танцев Грелль представлял свою жизнь, то не вытянул бы свой коллектив на уровень тех высот, с которых их заметили фортовые люди и пригласили участвовать в Королевском фестивале танцев, пробиться на который жаждет любой танцор, мало-мальски уверенный в своём опыте и таланте. Этот ежегодный фестиваль — древнейшая традиция, которую британская элита чтила уже несколько веков. Который год Грелль усердно подыскивал менеджера, строчил письма всем кому можно, врывался во все двери и окна, даже если его не ждали и гнали поганой метлой (иногда в прямом смысле слова), ходил на встречи, устраивал осады в коридорах, но тщетно. Мечта сбылась совершенно неожиданно. Привычный поход за утренней почтой — и вот оно, заветное письмо. Руки дрожат, а глаза пробегают строчки снова и снова. Не поверил? Конечно поверил! Радость пьяной макаки переполнила сердце и чуть не разорвала. Победа. Они заслужили это! Лучшие из лучших! Грелль помнил, что орал на всю квартиру, а потом танцевал на подоконнике в одном килте, который в итоге сорвал с себя и швырнул в окно. Уильям (чьи любовные записочки вызывали у Грелля ровно столько чувств, сколько инструкция к пылесосу) не понимал его увлечения, считая, что оно противное работе жнеца. Но Грелль считал иначе. Этот танец перестраивает сознание, заставляя жить по-другому: ловко, бдительно, смело. Жить в ритме виртуозного стука каблуков, от которого уже нельзя абстрагироваться. Этот танец бодрил, учил не боясь шагнуть навстречу опасности. По щелчку пальцев замереть, притвориться. Вслушаться в тишину и в незаметном приближении поймать разом жертву и удачу. И всему этому, считал Грелль, непременно быть в мире жнецов! К тому же танцы, как ничто иное, отвлекали от канцелярской рутины. Конечно, из-за постоянных тренировок и выступлений работа порой уходила на второй план. Иногда удавалось вынырнуть и глянуть, что творится вокруг. Что имелось на сегодняшний день? В стране — век бурных перемен. Люди, отдышавшись от войны, оплакав и осмеяв бывшего короля, потеряв доверие к Америке и женщинам, затаили дыхание в ожидании чего-то нового: новых порядков, новой моды и новых звёзд, которых (в лице Грелля и его команды, конечно) уже избрали. А что имелось на сегодняшний день у Грелля? Фестиваль, ничего больше. Тренировки и ещё раз тренировки. В студии, дома (вот он, страшный сон соседей), в перерывах между работой, в пабе, куда разок-другой вытащат коллеги, — везде. Иногда позволял себе отдых — пресс покачать. Но ещё, конечно, на сегодняшний день имелось письмо неизвестного мецената — заразителя страстью к искусству, который, собственно говоря, и выстлал коллективу Грелля дорогу на фестиваль. Встречи не искал. Даже подписался как-то странно — мистер Фокс. И адреса-то обратного не оставил, чтобы хоть поблагодарить. Письмо было довольно лаконичным, без всяких фривольностей. Грелль удивился, но не насторожился. Нарисовал в мыслях силуэт чопорного англичанина почтенного возраста и пропорций. И быстро его забыл.       Вот и настал заветный день — пятое ноября. Никаких переживаний и бессонной ночи накануне — всё это осталось в далёком прошлом. Кофе, душ, пара прогонов танца. Поглаженный с вечера костюм висел на стуле. Белый топ надеть или всё-таки красный? Белый — классика, но красный такой экстравагантный и вызывающий… Именно за всё нестандартное и провокационное поклонники и обожали Грелля. Пусть будет белый, тогда надо поярче губы накрасить. Из головы чуть не вылетело самое главное: сегодняшний вечер в театре будет не простым, а с элементами маскарада, без маски ни-ни, и танцоры не исключение. Такие, вот, традиции. Элита, видите ли, хочет загадочности и анонимности. Грелль счёл, что это даже к лучшему, неплохо дополнит их танец. Он встал у зеркала и посмотрел на себя обнажённого, в одних туфлях, провёл рукой по крепкому рельефу из восьми кубиков: до чего приятное ощущение, повертелся и так и эдак повыставлял согнутые колени. Эстетика, да и только. Потом повернулся и посмотрел на самую драгоценную (после ног!) часть своего тела. До чего же бесподобная задница — крепкая, упругая, как два мяча, даже не хочется под брюки бельё надевать. Не зря вчера два часа приседал. Грелль похлопал себя по ним, отбил каблуками быструю чечётку, глядя, как мячики напрягаются и подпрыгивают. Ох, кому же такая красота достанется? Может, туфельку потерять сегодня, чтобы какого-нибудь принца озадачить? Однако отложил до поры до времени сей вопрос и вместо пустых раздумий решил ещё немного красоту покачать. Глядишь, и время до вечера быстрее пролетит. А туфельки — это вообще святое! Ещё чего не хватало. Только через… собственный труп с него туфельку кто снимет, и неважно — принц или не принц.       Королевский театр на Ковент-Гардене, культурный досуг лондонской элиты, — громадное здание, напоминающее средневековый замок. Прибыли задолго до выступления, чтобы успеть первыми отрепетировать и осмотреться. У Грелля не особо текли розовые слюни и замирало сердце при мысли о том, что сегодня они будут плясать перед настоящей королевской семьей и Палатой Лордов. Благодарная публика (неважно, богачи или челядь), поклонники, шанс в очередной раз показаться во всей красе — прекрасно, но главной целью для него оставалась победа, как везде и во всём. Если браться за дело, то по полной программе, до конца. Спокойно и быстро собраться, прийти, насладить себя и других и уйти с победой, шагнув на ступень выше, — вот план. «Предельной высоты не существует», — таков был его девиз. Задрав голову и устремив взгляд на шпили башен, пронзающие закатное небо, он счёл, что сегодня этот девиз как нельзя кстати. На входе им преградил путь пузатый, низкорослый портье в бордовом сюртуке и с огромным камнем на галстуке. Подбоченившись и широко расставив ноги, он стоял в дверях. Даже у Генриха VIII не было столько форсу. Козлятки Грелля, ещё не переобутые в свои серебряные копытца, толпились позади, кутаясь в чёрные плащи, как стайка воронят под дождём. — По приглашению? — тонким голоском пропищал Его Величество Портье, недобро оглядывая странноватых гостей. Грелль слегка наклонился к суровому гномику и до ужаса смутил его взглядом и улыбкой кокетливой смерти. — Приглашают нас или нет — всегда приходим вовремя, — тихо и смело разъяснил он и приподнял над головой волшебное письмо с мудрёной печатью. Скоро театр оживёт, зажгутся помпезные люстры, зашелестят платья, засуетятся облепленные камнями руки, роняя бинокли и программки, начнут соревноваться в стрельбе глазами похожие на пингвинов фрачники с подкрученными усиками, застынут на картинах призраки средневековых принцев. Но пока театр дремал в предпраздничной темноте, сонно задевая тяжелыми портьерами и скрипя половицами. Романтиком Грелль себя не считал и воображение включать сейчас не собирался, но поневоле начал сплетать в голове красивые фразочки, потому что утомило блудить по коридорам и выпутываться из лабиринта входов и выходов — того и гляди из-за угла выскочит Минотавр, но, вероятно, он и сам заблудился. Остальные участники ещё и не начинали подползать. Грелль сразу оценил паркет на сцене: гладкий, полированный, не слишком скользкий, ни одной щепочки не торчит. Роскошь! Времени размяться и порепетировать оставалось прилично. Выстроив в один ряд своих подопечных, он с улыбкой нежного инквизитора прохаживался неторопливым шагом, постукивая себя по бедру туго свернутым списком. — Ну что, осьминожки мои консервированные… Подрыгаем ножками сегодня? — Конечно, сэр, — отозвался кто-то шибко смелый. — Кто сказал, на выход! — Грелль моментально повернулся на каблуках в сторону голоса. — Дрыгают ногами в кабаке на пьянке! А у нас танцуют. Кому ещё неясно? Всем было более чем ясно. Острый глаз пал на хрупкого рыжеволосого паренька. — Уэйн, шаг вперёд! Чего?.. А ну, шаг назад и ещё раз вперёд! Так, так. Показывай набойки. Несчастное сознание повиновалось и, встав на одну ногу, едва не грохнулось. Грелль выдохнул носом, что чёлка встала дыбом. Он подошёл к злостному нарушителю вплотную и уставился в глаза, отчего тот едва снова не потерял равновесие. — Я не понял, — отрывисто прошептал Грелль ему в лицо. — У тебя что, набойка шатается? Ты на выступление пришёл, а у тебя набойка шатается? Туфли — твоё лицо, а у тебя шатается набойка? Ну ничего, ничего, мой хороший… Сэр Сатклифф запасливый — туфли запасные всегда при нём. А тебе — сто отжиманий после выступления! — внезапно заорал он. — В воздухе, вне зоны притяжения! Кажись, равновесие улучшится! Туфли — ваше лицо, зарубите себе на носу! А если ещё раз у кого-то набойка шатать, сэр Сатклифф ваша репутация в танцах шатать! А туфли его ваше лицо пинать! Взгляд его хищно обегал танцоров, выискивая новую добычу. — Картер, шаг вперёд! Ну-ка, хлопни. — Кого, сэр?.. — растерялся юнец с пучком на голове, за который хотелось поднять и швырнуть в помойку. — Тебя сейчас прихлопну! В ладоши хлопни, кретин! Что это за хлопок?! Твои хлопки дохлые, как сперматозоиды Тутанхамона! Сильнее хлопай, живее! Вы куда пришли вообще? Вам косы зачем выдали? Вы жнецы или кружок «Юный садовод»? В темпе, девочки, в темпе! О, Майер стоит! Полюбуйтесь все! Что ты стоишь, пузо выпятил? Подтянуться, ровно встать! В танец живота пойдёшь пузом своим трясти. Быстро оглядев строй, Сатклифф подошёл к новой жертве, которую природа наградила очень длинными ногами, весьма смазливой мордашкой, упрямым нравом и мирком, который периодически утягивал из реальности. — Флетчер, шаг вперёд. А ну, двойной пируэт в прыжке — из второй связки. Давай, давай, живо! Прыгаешь неплохо, но что с руками? Что ты пальчики растопырил, фея голубая?! В кулак сожми и локоть левый резче заводи! — Грелль подошёл и выправил его как надо, сильнее согнул руку и надавил на плечо, что у того едва не брызнули слёзы. — Что ты мне морщишься тут?! Нежный такой, что ли?! — Неудобно, сэр, — отчеканил тот сквозь боль. — Отставить! Неудобно гроб через дымоход выносить. Это ко всем относится, кому в линзах выступать неудобно! — Он снова впился взглядом во Флетчера. — Ты сколько лет уже занимаешься? И всё по-своему, всё никак слушать не научишься? Ты какого хрена вообще в танцы пошёл?! — Летать научиться, сэр, — вздумал тот надавить на нежность и, изящно отставив ногу назад, склонил голову. Вы подумайте! Сама невинность! И что теперь? Розовой лужицей растечься? Не на того нарвался, мальчик. Грелль раздражённо сплюнул блёстку, слетевшую откуда-то сверху. — Летать — это тебе к моему тренеру надо было. Заодно и курить отучил бы. Была у него такая шутка — в пепельницу пороха подсыпать. Благо, если глаза очки спасут. Меня ребята на тренировках называли змей-искуситель. А после его шалостей переименовали в очковую кобру. По строю прокатился робкий смех, но быстро затих. — А у вашего тренера какое прозвище было? Грелль свирепо зыркнул в сторону голоса. — Ну Дракулой мы его между собой называли. — Тех, кто плохо занимается, он кусал? — Почти… Он снова прошёлся, бдительно оглядывая строй, чувствуя, как у каждого замирает сердце и сжимается задница при стуке его шагов. Наконец остановился. — Уилсон, куда ты так набелился? Ну куда? Знаешь, я в детстве мимов боялся. Так вот, глядя на тебя, чувствую, что боязнь моя возвращается. — Он понизил голос, глубже заглядывая в глаза несчастного. — Только теперь всё, чего боюсь, я убиваю… У кого руки не из задницы? Приведите его в порядок, накрасьте нормально, пока время есть! Набелился-то! Лучше бы костюм от шерсти почистил! То, что ты кошек любишь, меня не умиляет совсем. Танцор ирландского степа должен выглядеть, как лорд, которого только что в гроб положили. А ты — как бродяга, который в морге неделю провалялся. Он чуть не забыл про Билли — самого младшего из группы. Смотря в прищур, Сатклифф медленно подошёл к нему. — Милый мой Билли, ты хочешь узнать, что такое боль? Мучительная, долгая боль, которая постепенно переходит на следующий круг ада, по Данте? Когда ты молишь о смерти, но твои страдания только нарастают… Когда тебе в ноги вбивают тупые гвозди. Хочешь почувствовать это? — проговорил он с упоением и облизнулся. Билли, став белее напудренного Уилсона, замотал головой. — Тогда не выворачивай так ступни! Не продержишься и двух минут на сцене — взвоешь! И не вихляйся на поворотах! Ты как пьяное желе! Мне смотреть больно. Никакого шатания, никакой вольной пластики, никаких рук, болтающихся где не надо! То, что американцы сейчас пытаются изображать, — жалкая пародия. Нас никому не переплюнуть, запомните! Мы — классика! Из-за кулис выглянула полуголая девица в ядовито-жёлтых перьях. Лицо её блестело от автозагара. — Глория, курочка моя, сейчас уходим, заводи своих цыплят! — крикнул ей Грелль, широко улыбаясь, и жестом велел своим закругляться. — Всё, самбисты пришли. Сворачиваем копыта. Грелль не жалел, что был строг с ними. Потому что знал, как после выступления будет обнимать каждого, благодарить за очередную победу, да и просто за то, что они есть. Мальчики тоже не обижались. Они обожали его за то, что обрели внутреннюю силу, избавились от комплексов, научились работать в команде, бороться за победу и добиваться своего. После занятий Сатклиффа у всех мгновенно проходили любые недостатки, в особенности плоскостопие. Случалось, совсем юный новичок, недавно окончивший академию, ещё толком не понимающий, где находится, после тренировок падал ему на грудь и начинал убиваться, что ничего не умеет, никогда не научится и вообще не создан для танцев. Без театральщины и давления на жалость, а прямо из души, которая ещё не обрела стержень. — Всё приходит с опытом, малыш, — только и отвечал Грелль, зажав своего питомца между колен. А потом мог рассказать всякое: от смешного, мгновенно отбивающего слёзы, до телесно-личного, о чем шепчут только на ухо. Иногда не стеснялся показывать свои застарелые шрамы на ступнях и рассказывать их историю, которая одновременно пугала и восхищала ребят. В гримёрке прибывало народу, сыпались на пол шпильки, воздух мутнел от пудры, шуршали накрахмаленные воротнички и юбки и становилось суетливо, тесно и душно в угаре духов, лака для волос и сигаретного дыма, за которым пропадали лица. Бразильские танцовщицы, разгоряченные после репетиции, то и дело подходили и игриво задевали кого-нибудь бедром. Двое длинноволосых, разрисованных хной юношей в индийских шароварах репетировали прямо здесь. Абсолютно отстранённые от общей суеты, они сидели на полу, друг напротив друга, очень близко, и водили гибкими руками по воздуху. Невооружённым глазом было видно, как они хотят сейчас обласкать друг друга. На лица толстыми слоями ложился грим, на глаза — маски: классически черные и экстравагантные кружевные, украшенные стразами, в форме бабочек и кошачьих глаз. Грелль подправил помаду на губах и, выходя, столкнулся в дверях с малокровным, нескладным танцором танго, который, судя по растерянным глазам, потерял свою партнёршу. — Аюшки! Опасно вам одному разгуливать. Могут и увести… — сказал Грелль, стрельнув озорными глазами. Парень ещё больше растерялся и смешно покраснел. В коридоре Грелль снял туфли, оглядел их: начищены и как следует намазаны гуталином. Зачем вчера педикюр делал? Ногам, конечно, приятно, а вот после выступления будет худо. Расставаться со старыми, рабочими мозолями — гиблое дело: появятся новые. Уже появились. Ладно бы только под мизинцами и в центре стоп, даже с теми, что между пальцев, можно смириться. Но вот эти маленькие — на подъёмах, куда шнуровка впивается, — самые мерзкие и болючие. Пока не проткнёшь, не забудешь о них. Грелль отошёл к зеркалу, проверил растяжку, прошёлся на пальцах, сделал несколько фигур. После вчерашней репетиции суставы напомнили о себе, хотя утром не болели. Мах правой. Перескок. Степ, степ, степ. Захлёст. Поворот в прыжке — хоп! Правую ногу вытянуть, вес — на левую. Что ж так больно-то? Будто в сустав гвоздь вбили, причём не до конца. Лучше бы вчера не педикюр делал, а полечил нормально мазью. Ещё раза четыре повторить сложный пируэт из начала второй связки, и больше не надо. Уилсону не забыть настучать по башке, чтобы с левой ноги не начал проходку и опять строй не порушил. Отвлекшись, Грелль отошёл от зеркала и посмотрел на себя издалека. Отлично, что выбрал длинные брюки, а не гольфы с бриджами. Блестящая чёрная туника с открытым плечом поверх узкого белого топа эротично облегала фигуру. И с остальными мальчишками не будет сливаться. Превосходно! Грелль с минуту подумал: «Может, все-таки распустить волосы?» Затем встал в профиль, резко повернул голову, что высокий, приглаженный хвост хлестнул по лицу. До чего же эффектно. С распущенными волосами — не то. Пока красовался, не заметил, как к нему кто-то подошёл. Услышал только знакомую шаркающую походку. Сухопарый пожилой мужчина в длиннополом алом фраке улыбнулся, из-за чего его куцая, острая бородка смешно шевельнулась, как будто из неё сейчас вылезет паук, и стыдливо отставил назад ногу, на которую прихрамывал. Судя по этой улыбке, он не ожидал Грелля здесь увидеть. Редкие волосы по бокам лысины, густо и старательно уложенные гелем, требовали свободы и норовили вот-вот встать торчком, как рога. История у него была длинная, трудная и забавная. Демон, подавший в отставку по состоянию душевного здоровья: когда-то, после серьёзной психологической травмы, подробности которой стыдливо умалчивал, страдал пироманией в острой форме и имел страсть разом спалить несколько городов. После тщательного и долгого лечения пообещал быть хорошим и принёс торжественную клятву не поминать старое (хотя все недобрые, травмирующие психику воспоминания ему частично стёрли на всякий случай) и уважать всех, независимо от расы. Для закрепления клятвы был нанят в академию жнецов — преподавать музыку. Ну а теперь — не без помощи безобидной харизмы демона — пробился в дирижёры Королевского оркестра. Жёлтые глаза, сильно начавшие косить после лечения, напряженно глядели в прорези маски. Нервную улыбку заклинило не то тоже после лечения, не то просто вспомнились забавы Грелля в академии. Маленький поганец любил подсыпать в его гель для волос светящийся порошок, мочить тряпку для доски святой водой, а еще частенько подстрекал кого-нибудь из ребят изображать одержимость, а сам бегал вокруг бедного учителя с крестом и орал: «Повелеваю, изыди, дух всякой нечистоты!» А уж издевательские просьбы «У вас огоньку не найдётся, сэр?» и приклеенные на спину таблички с надписью «Адский сатана» набили оскомину настолько, что он вовсе перестал на это обращать внимание. — Ай, держите меня, какие звёзды! Луи, это ты, что ли? Не узнал тебя в гриме! — воскликнул Грелль, всплеснув руками. — Какими судьбами? — Да вот прямо с корабля на бал — вчера с немецких гастролей приплыли, — ответил тот сквозь сжатые в улыбке зубы. — Не поверишь, один аббат признался, что он давно мой поклонник. Такие дифирамбы пел и предлагал любые деньги, чтобы я хоть раз подирижировал в его хоре! А ты похорошел, молодец. Танцуешь сегодня, значит? Зажжём сцену? Это я, образно выражаясь… Он принялся, будто под музыку, потешно дёргаться из стороны в сторону и щёлкать пальцами, пока из них не выстрелили в воздух два небольших огненных салюта. — Ой!.. Это я не специально, просто нервничаю, наверное, — дико испугался он и спрятал руки за спину, от греха подальше. — Да ерунда, — ободрил Грелль и, подмигнув, загадочно прибавил: — Надеюсь, сегодня не будет настолько темно, что твой огонёк понадобится… — Чем чёрт не шутит. Ой, не то! Хотел сказать: упаси Бог. Что-то опять путаться начинаю. Ну рассказывай, как это тебя угораздило?.. С чьей помощью здесь оказался? — Исключительно удачи, Луи, — беззаботно ответил Грелль. — Никто другой со мной долго не продержится — умрёт от счастья. Были времена, хотел этот огненный дирижёр в Грелля своей волшебной палочкой потыкать, но понял, что быстрее сломает её. — Слышал, Флетчер с тобой сейчас танцует. Да? Беленький, высокий парнишка такой. Он ведь в моём оркестре раньше занимался. А палочка-то всё равно чесалась. — Генри? Есть такой. Десять лет уже танцует, — небрежно отвечал Грелль, снова повернувшись к зеркалу. — Правда? — Козлиная бородка Луи недоверчиво зашевелилась. — Неужели ты его слушаться научил? — Слушаться не научил. Стараться научил. — Повезло же тебе! — с явным сарказмом усмехнулся Луи и доверительно тихим голосом продолжил: — Помню, он в академии вечно метался, бедняжка, не мог никак определиться, к чему душа лежит. Неплохой мальчик, есть способности, но странный… Весь в себе. Не знаешь, какую пакость в очередной раз выкинет. Не возлагал я на него особых надежд. Да и тебе, если честно, не советую… Тихушник с большими амбициями. Хуже такого нет ничего. Найдёт кого-то повыше тебя — сбежит и спасибо не скажет. Демоны такие демоны. Сколько волка не корми… Грелль, перекрестив ноги, эффектно повернулся от зеркала и приподнял маску. — Мой дорогой Луи, Флетчер — птица большого полёта. Ему если играть, то первую скрипку. А с тобой он бы до сих пор… на дудочке пиликал. Интимный разговор прервала шумная компания танцоров, что высыпали из гримёрки. О, и Флетчер с ними, лёгок на помине. Счастливый, как дитё, он бежал к Греллю. — Сэр Сатклифф, а можно я себе рожки гелем сделаю? У меня как раз по бокам волосы вот эти короткие есть. — Чего? Рожки? Я-то думал, ты у нас ангелок, а ты вон оно что… Ну валяй. — Грелль толкнул его бедром, потом шепнул на ухо: — А кому морду бить будем, а? Кто тебе рожки наставил? — Благо, не вы… — не растерялся хитрюга и смущённо захлопал приклеенными ресницами. — Ай, молодца! — Грелль с размаху хлопнул его по упругой заднице. Наученный горьким опытом, Флетчер вышел из роли принца на горошине и на сей раз не сморщился от боли. — Что мне перед выходом лучше повторить, сэр? — Что повторить? Курс молодого бойца по соблазнению мужчин. — Рад учиться у того, у кого… у кого чёрный пояс по этому делу, — ответил он, запнувшись, и засмеялся, прижав ладонь ко рту. Волновался, но тщательно это скрывал. Всё всегда пытался скрывать, в том числе своё наивное обожание. Забавный малый. Грелль решил выйти на крыльцо служебного входа, немного постоять на улице перед выступлением. По пути ему умудрился всучить огромный букет какой-то мужичонка, неизвестно как пробравшийся сюда. Пришлось дать поцеловать ему руку в обмен на забавную фразу, которая подняла настроение на весь вечер: «Готов быть вечно под вашим каблучком». Осенняя свежесть приятно холодила распаренную кожу. Где-то вдалеке скрипели тормоза и гудели клаксоны автомобилей знатных господ, стучали копыта конной полиции, пригнанной сюда, чтобы пафосно разгонять суматоху, возбужденно вздыхали спутницы иностранных послов. Слышалось это всё очень отдалённо, как сквозь сон. А здесь — тихий внутренний дворик, почти отрезанный от театральной суеты. Подышать, расслабиться, забыть на время обо всём — это помогает. По аллее туда-обратно не спеша прогуливались парочки, пытаясь скоротать время до начала торжества. Недалеко дымила сигарами компания лощёных франтов в масках — ярые почитатели искусства, частые закулисные гости. Тоже любители под каблуками побыть. Их перчатки ослепительно белели в вечернем сумраке. Этих Грелль ни с кем не спутает. Не дадут нормально постоять. Будто прочитав его мысли, один щёголь вскинул голову и пристально посмотрел, придерживая маску за край. Натянув улыбку, Грелль послал ему воздушный поцелуй. Повернулся: прямо под крыльцом стоял какой-то юнец, бедно одетый, в чёрной маске, и заворожённо смотрел, сдерживая сбитое дыхание. Длинные, светлые волосы сильно растрепались, словно он откуда-то бежал. — Привет, — негромко сказал Грелль. Он не ответил, только тревожно улыбнулся. — Ну что тебе? Наверное, нет денег на билет, вот и ошивается тут. Грелль вытащил одну розу из букета, перегнулся через перила и протянул ему. — Это тебе. Держи. — Спасибо, — прошептал тот и взял очень неохотно, будто Грелль протягивал ему что-то смертельно опасное. Время подходило. Скоро выход. Они выступают четвёртые по счету. Ведущий проверяет микрофон. В партере стихают разговоры и смех. Под масками застывает тревожное любопытство. В ложах медленно гаснет свет, и необъятный зал заволакивает тьма. Собраться с мыслями. В уме разок прогнать порядок движений — особый ритуал на удачу. Грелль знает свои недостатки. Понимает, что технику порой доводит до фанатизма, что мешает отключить разум и испытать настоящую эйфорию — эталон состояния танцора на сцене. Понимает, что в угоду совершенству иногда загоняет чувства в себя. Долгое рукоплескание в зале напоминает о том, что пора встать на старт. Третья парочка отча-ча-чалила и, пожелав им удачи, убежала радоваться. Внимание… Марш! Вот его банда уже на сцене, внизу, выстраиваются в ряд. Зал не в силах сдержаться — их выхода ждали больше, чем других. Ещё бы! Ведь они настоящие революционеры в истории танцев Англии. Ведущий таинственно понижает голос и объявляет имя того, кто выпестовал эти дарования. Зал подхватывает его ликующим нетерпением. Сладкая гордость пробирает мурашками. Грелль пока на лестнице, с которой через минуту должен спуститься. Есть ли волнение? Есть, куда от него деться? Но нельзя позволить ему собой овладеть. Сейчас надо вжиться в музыку, сконцентрироваться как никогда, и оно спрячется глубоко внутрь. Низкое звучание фагота, как бас толстого старика, задаёт ритм первых шагов. Степенно, неторопливо. Обманчивая безмятежность. Грелля самого покачивает, и хочется иной раз поднять колено синхронно со всеми. Неожиданно, звонко, навязчиво затягивает кларнет. Стук каблуков обретает напряжение, нарочно сбивается, рвётся, стихает и вновь ускоряется, пока не обрывается одномоментно с музыкой. Сигнал готовности. Вспышка света заливает лестницу. Голова машинально вскинута. Руки сжимают талию. Зал оживает. Оживает скрипка и взмывает, подобно вихрю, к самому потолку. Её свист пронзает грудь насквозь. Грелль чувствует себя необъяснимо лёгким. Всё тело трепещет, будто разогнанный смычок скользит прямо по нервам. Адреналин бросается в кровь. Рвануть вперёд. Вперёд мыслей, вперед страха. Ноги не ощущают, как сбегают по ступенькам. На каждом шаге подбрасывает. Касание пола — прыжок, неощутимый, невесомый. Барабанная дробь сотрясает воздух. Каблук попадает чётко в удар. Хорошо. Идеально. Быстрее, быстрее, не останавливаться. Но падает тишина, на мгновение убив все движения и звуки. Четыре звонких хлопка опять оживляют сцену. Стройный ряд в два бойких шага разбивается надвое, на миг застывает и тихо расходится по краям. «Блестяще! Они это сделали даже лучше, чем на репетициях!» — успевает восхититься Грелль. Скрипка умолкает. Стук ускоряется, сменяясь мелкой, частой дробью. Легко, почти нежно. Грелль не чувствует, как дышит. Мышцы пресса приятно сокращаются в ритм стука. Чаще, чаще, чаще. И сразу касания носками срываются в боевой шаг. До чего прекрасна эта внезапность! На последнем ударе грозный дух танца подхватывают бубны. Одновременный выдох, шумный, похожий на крик. Не дать зрителям опомниться. Пусть их сердца замирают так же. Плотно сжатые губы невольно кривит гордая ухмылка, и лицо вновь становится неподвижным. От боли в ступнях не остаётся и следа. Нет боли, нет усталости, нет сложности, нет страха. Только холодная бесстрастность в чётко выверенных шагах чёрно-белых фигур. Прочувствовать это самому. Прочувствовать всем. Пока мальчишки расходятся, есть время за них порадоваться. Билли не болтает руками. Майер (не сглазить бы) не пялится на свои ноги. Уилсон не выгибает так дико спину, забыв, что давно не танцует милонгу. Флетчер… Нет времени. «Фестиваль. Мечта. Победа», — последние слова, что ударяют в голову. Стиснув зубы, шагнуть вперёд. Тишина. По бокам сцены приглушается свет. Все смотрят только на него. Все слышат только его. Все затаили дыхание. Думать о том, что лучший. Слышать, как ноги, отталкиваясь, частят по полу удары, что сливаются в гипнотический треск. Ничего вокруг не видеть и, наверное, не дышать. Гулкие удары барабанов погружают в транс, которому нельзя поддаваться. Теперь собраться с силами. Тело в кружении теряет вес. Ноги отрываются от пола. И снова. И снова. Тройной поворот. Кончики пальцев отзываются болью, но она чудесна. Выдох облегчения вырывается из груди одновременно с возгласами зала. Смотреть вперёд, чтобы не закружилась голова. Восторг зрителей нарастает. Возбуждение переполняет настолько, что Грелль не может не послать в зал воздушный поцелуй обеими руками. Свет на сцене гаснет, вновь призывая тишину. Щелчок пальцами. Танцоры строятся с педантичностью шахматных фигур. Сконцентрироваться. Слева отвечают щелчком. Не глядя, сжать протянутую руку. Это Флетчер. Сейчас Грелль чувствует тепло к этому мальчонке, но не более. Рывком повернуть голову, как только вспыхнет свет. Подмигнуть ему для поддержки, притянуть, раскружить, отпустить, разойтись и сойтись под железный перестук, коснуться туфлями, бёдрами, ладонями. Всё механично, последовательно — набор выверенных, отрепетированных движений. «Просто, очередной из многих, ученик и партнёр», — понимает Грелль перед тем, как опять погаснет свет. Ровный ряд продолжает отбивать чечётку. Мерный стук перебивают чьи-то каблуки. Чужие. Кто-то ещё заметил? Нет времени разбираться, надо продолжать. Бодро отстукивая ритм, чужой прошёлся вдоль ряда, по самому краю авансцены. Может, показалось? Стоп. Голову влево. Поймать руку Майера. Это не его рука!.. Дробь каблуков и сердца учащалась в натуральной тревоге. Почему не зажигается свет? Рука чуть погладила и отпустила. За сценой доносились обрывки странных криков: «Давай свет!» «Да не могу, не работает, мать твою!» «Закоротило?» «Да не знаю я!» Нервная дробь набоек стихала, замедлялась, но не останавливалась. Одинокая скрипка беспомощно запиликала и оборвалась. Из партера послышались первые крики паники, кто-то вскочил и, кажется, упал. «Продолжать всем!» — хотелось крикнуть Греллю. Он пытался посмотреть в чьи-нибудь глаза, но в кромешной тьме ничего не видел. Понимал, что мальчишки сейчас ждут его команды. Темнота стала настолько плотной, что с трудом дышалось и глаза не могли к ней привыкнуть. Чечётка постепенно сменилась нервными шагами вразнобой, вскоре стихли и они. Сзади — чужой стук набоек, быстрый, уверенный, разбивал тишину на куски. Совсем близко. Остановился. Все мышцы разом поджались — больше от злости, чем от волнения. Какой паразит вздумал им всё испортить?! Щелчок пальцами за спиной. Грелль мгновенно повернулся. Стук, стук. Два хлопка. Грелль прыгнул на звук. Щёлк — у самого уха. Рука схватила пустоту. Грелля обдало холодом при мысли, что он сходит с ума. Попытался найти кого-нибудь из ребят, пропавших во тьме. Потерялся ориентир, где край сцены, где занавес, где хоть что-нибудь. У самого лица опять хлопнули. Руки машинально попытались кого-то поймать, но источник звуков будто ускользал сквозь пальцы. Что за бред? Почему неслышно его шагов?! Вслушиваясь, Грелль отступил, нарочно медленно. Чужие каблуки игриво пристукнули, как только он остановился. Совсем рядом! «Он попадает ровно в мои шаги!» — стукнуло в голове осознание. Грелль вертелся, как дурак, пытаясь изловить в темноте проклятую тварь, играющую с ним в кошки-мышки. Партер затих, будто вымер, из дальних лож ещё доносились испуганные голоса. Ясно, что на сцену уже никто не обращал внимания. — Парни, вы где? — позвал Грелль. — Здесь, здесь, здесь, — ответили ему со всех сторон. — В чем дело, сэр? Замыкание? Ждали, когда сэр Сатклифф даст команду паниковать. — Спокойно, не топтаться. Стоять всем на месте! — скомандовал Грелль и замер. Тишина продержалась с минуту, и снова стукнули каблуки. С двух сторон сразу: впереди и где-то справа, далеко. В бешеном порыве уничтожить эту гниду Грелль опрометью бросился вперёд. Что-то плотное шибануло по лицу, сбило с ног. Путаясь в складках занавеса, Грелль запнулся, попробовал ухватиться, но упал на колени. Занавес дёрнулся из-под него и поднялся. Слева щёлкнули, вынуждая повернуть голову. Шею справа пронзила секундная боль, словно от иглы. Грелль прижал руку к уколотому месту. Мышцу резко свело, голова отказывалась поворачиваться. С трудом верилось, что это всё не сон. Смог подняться, сообразить, что занавес сейчас позади. Рядом что-то рухнуло. Каблуки застучали в семенящем беге — и снова звук падения. Перестук слабых, заплетающихся ног, вздохи недоумения, испуга, падение. Не по одному, по несколько. Падали беспорядочно и слишком быстро, чтобы что-то сделать или хотя бы понять. Паника не обязательна, но желательна. — Парни! Эй! Вы ошалели что ли? — позвал Грелль громко, пытаясь перекричать свою тревогу. Больше никто не ответил. Секундная растерянность. Он готовил их ко многому, но к такому… Кто? Как? Зачем? Зубы гневно сжались. Он двинулся вперёд со спокойным пониманием, что сейчас упадёт сам. Собственный шаг долгим железным звоном отдавался в ушах. В нос ударил противно-сладкий запах. Грелль с ужасом всё понял, но снова раздался хлопок, тормознув мысли. Ещё один — перед лицом. Грелль замер в боевой готовности. Рот раскрылся: не то вздохнуть, не то крикнуть. Губы задели чужие пальцы, холодные, как лезвие, что в следующий миг надавило на горло. Грелль инстинктивно двинул локтем в… пустоту. Не успел испугаться, просто задержал дыхание, теряясь между танцем и реальностью. — Тихо, тихо, тихо… — прошептали на ухо. Могильное дыхание проморозило до костей. Широкий стальной предмет давил сильнее, вынуждая идти назад, в темноту, в неясность. Чужие каблуки стучали в унисон с каблуками Грелля. «Не человек», — запоздало понял он. Остановились. С хлопком рухнул тяжелый занавес, отрезав от сцены. Лезвие пропало. Шаги стихли. Сердце замерло. Грелль не двигался, не дышал. Он почувствовал себя погребённым заживо в этой тишине. Позади скрипнула дверь. «Чёрный вход на третий этаж», — судорожно вспомнил он и бросился на скрип. В спину толкнули. Запнулся о порог, но устоял, туфли стукнули, как в продолжение танца. Дверь аккуратно прикрылась. Грелль ощупью нашел стену и хотел идти вдоль неё. По закрытому пространству разнеслось эхо тихого смеха. Рядом притопнул каблук. Этот выродок здесь. И он что-то пытался вложить в растопыренные руки Грелля. Пила! — Ты ж, грёбаный ниндзя! — схватив её, заорал Грелль во всё горло. Вооруженный, он ощутил себя сильнее. Пила взревела и сокрушила что-то на пути. Напольные часы с грохотом развалились, оглушили долгим, умирающим звоном и рухнули, преградив путь. Ладонь наткнулась на торчащий осколок, вспоровший до запястья. Тишину царапнула усмешка. Чужой палец коснулся губ, призывая молчать. Каблуки, выбивая ритмичную дробь, отдалялись в глубь коридора. Боль в шее потихоньку отпускала. «Так просто не дастся. Хочет, чтобы я шёл за ним?» — в спешке соображал Грелль, не зная, с какой нежитью имеет дело. Он перепрыгнул через обломки часов и пошёл следом, слушая шаги и стараясь не запнуться. «Прямо, направо, ступенька, вверх, налево, прямо, ступенька», — сосредоточенно вспоминал он путь, по которому ранее шёл. Кажется, вышли в кулуар на третьем этаже. Каблуки бойко пристукнули, будто в прыжке, отбили чечётку на месте. Опять мучительная тишина, будоражил любой звук. Грелль не шевелился, ждал. Пока очередной щелчок у лица не заставил повернуться. Холодная рука коснулась затылка, скользнула вниз по позвоночнику. Грелля передёрнуло, вывернуло, будто ему влезли прямо в душу. Тишину пронзил отчаянно громкий звон стекла. Окно! Грелль жадно метнулся на долгожданный свет луны, разлившийся по полу, к чёрту сорвал полураскрытую портьеру и только теперь понял, что ему за шиворот сунули что-то колючее. Бумажка? Он достал ее, развернул и рассмотрел при каком-никаком свете: «Позвольте пригласить вас на романтическое свидание на крыше». Чуть ниже приписка: «Если не хочешь, чтобы твои мальчики уснули навсегда». Это вывело из себя окончательно. — Не жалуйся, когда это свидание станет для тебя последним! Проблем не составило вскочить на подоконник и стрелой пуститься вверх. Ноябрьский ветер бил в лицо, свистел в ушах, обтекал разгоряченную кожу. Под ногами проносилась нескончаемая крыша театра: карнизы, зубцы, статуи, башни — всё выше и выше. Очутился на ровной маленькой площадке между двумя низкими колоннами. От свежего воздуха закружилась голова. Не дав прийти в себя, за спиной щёлкнули. Грелль одним прыжком развернулся на сто восемьдесят градусов, глаза бешено искали маньячилу-романтика. — Какая лунная ночь… Ночь выбора и больших перемен, до боли знакомая, — донёсся неведомо откуда низкий, негромкий голос. — Признаюсь, я очень давно усмирил в сердце огонь и в эту ночь предпочёл бы поностальгировать за чашкой чая, но… Я так долго ждал этой встречи. Уж прости, не поспеваю за современными уроками соблазнения. Поэтому решил по старинке — похитить тебя. Тягучие, как напев, слова едва не усыпили рассудок. Кровь шибанула в голову, и осенняя прохлада с удвоенной мощью окатила тело, вонзилась в хребет сотнями игл. Вертя головой по сторонам, Грелль крался, стараясь не стукнуть набойками, не спугнуть. Бдительный взгляд застыл на странном сгустке тени. Вот он. Проклятый дебошир стоял на приступочке, слегка прислонившись к колонне спиной, не пытаясь даже спрятаться. Высокий, тонкий, сам похожий на тень. Маска и косматая чёлка скрывали пол-лица — Грелль не мог понять, сколько ему лет. В длинном чёрном плаще он напоминал скорее безобидного нищего пастора, слегка тронутого умом, чем искусного убийцу. Ещё улыбался, наглец. Ветер трепал длинные, седые волосы. Выйдя из тени на свет луны, он прижал руку к груди. Такой весь вальяжный, будто стальные у него были не только набойки. — Рад приветствовать и благодарю за смелость, — сказал он подозрительно спокойным голосом, который не внушал доверия. — Кто ты такой, шут гороховый? Крепко держа пилу наготове, Грелль впился в него взглядом. Тот тихо рассмеялся и, продолжая манерничать, развёл руки и дважды поклонился, отставив назад одну, затем другую ногу. — Прости, что не представился сразу. Я — легенда, старый пройдоха с негласным правом без спроса ворваться в чужие двери и сердца. Я — неуловимый злодей, бесчестный попиратель правил и устоев. Я — дух танца, которого разбудили твои, мой маленький друг, каблучки. Да, да… Это я — мистер Фокс. В этом потоке бреда Грелль уловил главное, и его будто прошибла молния. Так вот оно что… Как же он раньше не догадался? Стало быть, его надурили. Заманили специально. Всё подстроено. Грелль старался держать себя в руках и не нападать, пока не выяснит хоть что-то вразумительное. — Ты просто псих! — выкрикнул он отчаянно. — Возможно, как-то раз я дорвался до свободы и спятил не то от боли, не то от радости — не помню деталей. Но кто ж из нас застрахован? — Сейчас ты точно не застрахован! Что ты сделал с моими танцорами, клоун?! — свирепел Грелль. — Тебе это с рук не сойдёт! Бесстыжий шут, нахально смеясь, поднял безоружные с виду руки. — Знал бы ты, сколько всего с них сошло!.. Но твоих танцоров я не трогал, а вот тебя не прочь бы потрогать… — Что ты мелешь? Да я могу тебя распять! — А я могу тебя раз шесть, но пока побуду галантным джентльменом. Всё, что мне надо, — только лишь потанцевать с тобой, потому и поймал тебя в полёте славы. — Поднеся ладони к луне, он изобразил летящую птицу. Чёртова магия движений, переплетаясь со словами, сбивала с толку. — Дабы ты был спокоен, скажу: с твоими мальчиками всё хорошо, это просто сон. Сладкий, безмятежный сон, понимаешь, дитя моё? Можешь считать, что и я тебе снюсь, тогда тебе явно нечего бояться. Доверься мне. — Переигрываешь, красавчик, — отрезал Грелль и прянул навстречу. Одно-единственное желание — загнать его в угол и выбить всё это шутовство. Не имело значения, кто он и насколько опасен. — Ты учишь своих юнцов слушаться старшего. А сам на это способен? — парировал он без капли испуга. — Ты, вернее, твоя самоуверенность хочет видеть во мне врага, а я всего лишь подтанцовываю судьбе. Ты горд, упрям и подгоняешь своё естество под совершенную форму, но под маской этого прячешь душу, которая давно жаждет огня. «Повысь каблук на несколько вершков. Ты — это только ты, не что иное». Мой выбор давно сделан, а твой? — О, в ком-то проснулся психолог? — хохотнул Грелль. — Не валяй дурака, легенда! — Ты не веришь в легенды? А в красивые, мрачные сказки о любви? — Давно переспал. Перестал! Идиотская оговорка Грелля развеселила седовласого. — И правда. Ты пришёл сюда не за любовью, а за победой. И вернёшься со щитом или на щите, никак иначе — могу дать гарантию. Но знай, что твоя возможная победа будет носить моё имя. Эта ночь войдёт в историю — ночь рокового танца! — Вскочив на парапет, он в молниеносном повороте распахнул плащ: дощечки сотоба засияли в лунном свете. — А завтра я навеки поселюсь в умах людей. Или хотя бы… в сердце одного жнеца. Двусмысленная улыбка разом возбудила гнев, силу и жажду борьбы, как красная тряпка перед быком. — Не обломай вставные зубы, старичок! Грелль ринулся на него. Пила с размаху разрубила пустоту. За долю секунды до нападения безумец в диком кружении взвился вверх. Грелль яростно уставился на статую тролля у колонны, с булавой наперевес, будто именно он был во всем виноват. Тишина. Стук. Щелчок. За спиной? Слева? Хлопок. Где?! Сжимая пилу, Грелль крутанулся, в бешенстве готовый разрубить эту бестию на сотни кусков, пусть и захлебнувшись его кровью. Задетая булава тролля отвалилась и рухнула в дюйме от лица Грелля. Не понял, как успел отскочить, только каблуки пристукнули. — Я слышу, у кого-то что-то зазвенело со страху! С такой тактикой кто быстрее зубы обломает? — донеслись восклицания. — Больше грации! Псих-одиночка неторопливо отбивал чечётку на парапете. Сквозь прорези маски сверкнула пронзительная зелень глаз. — Жнец?.. — вырвалось у Грелля. — Давно меня так не называли, — откликнулся тот, остановившись. И, не дав опомниться, объявил: — Мой выход! Огромная коса со свистом рассекла воздух под ногами. Грелль в беспамятстве перепрыгнул через неё и едва успел присесть, как она просвистела над головой. Лицо обдало мощным потоком ветра. Сердце провалилось и затрепетало где-то в желудке. Грелль не понял, шутка ли это была или взаправду. Седой ловкач мягко отталкивался, подлетал, поочерёдно выбрасывая ноги вперёд. Каблуки отдавались тонким, едва слышным стуком. В свободных поворотах взметались полы плаща. Грелль не без тревоги понял: перед ним не просто сумасшедший отступник, а мастер своего дела. Сочетание этих двух слов рождало серьезного противника. — Бывает, так легко и случайно оступишься, — заговорил он, стремительно шагая к Греллю в танце, вынуждая отступить к самому краю крыши. Маска не могла прикрыть грозный шрам на лице. В глазах — азарт бывалого охотника, нашедшего достойную жертву. Или соперника? — И отступишься… Перед глазами пронеслось стальное полотно. Туфли скрипнули по черепице. Крыша содрогнулась и ушла из-под ног. Руки взмахнули в воздухе и рефлекторно за что-то уцепились. Грелль повис на древке косы. На секунду глянул на свои ноги, что перебирали в воздухе над тёмной пропастью. Потом вскинул глаза на седовласого безумца. Под ласковой улыбкой крылось хладнокровие сильного и непредсказуемого жнеца, способного абсолютно на всё. «Не сметь показывать ему свой страх!» — приказал себе Грелль. — Звезда ТРАНСпола, Грелль Сатклифф — убойные туфельки. Кумир нового поколения! — торжественно произнёс тот. — Так тебя называет вся страна. — И не врёт, — гордо подтвердил Грелль, как только ноги ощутили твердую поверхностность. — Ты сорвал мой триумф, мерзавец! Гнев моментально вскипел, ища выхода. Пила взревела, готовая вонзиться и пустить много крови. — Я расчистил тебе путь к славе! Ты должен благодарить меня. Остриё косы отразило свет луны, ослепило, в легком размахе удержало атаку. Сильный удар, как взрывная волна отдался в теле. Грелль едва устоял. Понимал, что отступать нельзя. Некуда. Отломанный каблуком кусок черепицы упал, оставив ещё меньше пространства. Страх подпитывал силы, как перед сложным выступлением. Мышцы рук свело до сильной боли, но Грелль продолжал напирать. Пильная цепь с визгом высекала колючие искры, что летели в рот и глаза. — Сейчас я так отблагодарю тебя, запомнишь надолго! — орал Грелль, перекрикивая надсадный рёв пилы. — Никто не смеет называть себя мастером ирландского степа, не перетанцевав меня. Прости, не смог позволить тебе уйти со сцены, не бросив мне вызов, — признался тот откровенно. Грелль стиснул зубы и наддал. Он упирался в парапет уже одними кончиками пальцев. Жнец потихоньку отступал, в лице его появилось напряжение, какое бывает в предчувствии проигрыша. Грелль ликовал. Жажда победы открыла второе дыхание. — Ты слишком стар, чтоб танцевать со мной! — Опасно так переоценивать молодость, дружок. Блефующий разбойник подмигнул и немыслимо резким движением отвёл косу. Грелль полетел. Руки сильнее вцепились в рукоятку пилы. Ноги бестолково болтались в воздухе. Крыша и небо мелькали перед глазами. Со всей возможной скоростью, от которой перехватило дыхание, летел неизвестно куда. «Сконцентрироваться. Сгруппироваться. Вдохнуть. Напрячь пресс. Ноги сжать и выпрямить», — как ток, били в мозг сигналы, догоняя рассудок. Ступни сошлись в третьей позиции. Каблуки звонко стукнули, колени чуть согнулись в пружинистом приземлении. Грелль раскинул руки, удержав равновесие. Глянув вниз, понял, что стоит на вершине колонны. Невозможно маленькая, круглая, плоская штуковина. Как на ней только хватило места для двух ног сразу? — Сегодня ты танцевал перед королём, не так ли? — донёсся голос откуда-то снизу. — Мне тоже доводилось танцевать перед многими властителями. Но гордость не в этом, а в том, что пока только мне удалось доказать главную вещь — ирландский степ не танцуют, им живут, мой мальчик. Речь его походила на неторопливые, со вспышками пафоса, размышления актера, который слишком вжился в любимую роль и временами терял связь с реальностью. Или только притворялся? Гораздо больше, чем просто бездумный фанатик. Как игрок, твёрдый в своих намерениях, он хотел, чтобы играли по его правилам. Давно следовало это понять, ведь, не поняв противника, не победишь. Что делать, Грелль однозначно не решил. Одно правда — отступать поздно. Готовый принять бой, Грелль поискал его глазами: седая макушка маячила под ногами. Он тоже стоял на колонне, что была ниже на пару метров. — Тебя убрали со сцены, как изношенный материал? — дерзко бросил Грелль. — Утомила слава. Тебе пока не понять, — ответил тот, абсолютно не способный вестись на провокации. — Значит, танцевальная дуэль? — крикнул Грелль с вызовом и весь загорелся от серьёзности собственных слов, которые не бросают на ветер. — Посмотрим, кто кого загонит под каблук. Руки как-то инстинктивно легли за спину, ноги сменились в прыжке. — Я, честно, думал предложить тебе в этом танце побыть моей леди, но раз уж ты метишь в равноправие, это кардинально меняет дело. И увеличивает риск для тебя, — вместо нормального ответа разглагольствовал этот скользкий тип. — Люблю поединки. Одно плохо — интересных противников в наше время найти ужасно нелегко. — Эй! Хочешь поединок, так заткнись и поднимайся ко мне. Или предпочитаешь быть снизу? — Чем выше залезешь, тем больнее падать, — мирно продолжал умничать он. — «О чём вы грезите? Спуститесь-ка пониже. Вам хорошо смотреть с надзвёздной вышины». И тут Грелля подбросило. Не сразу поняв, в чем дело, но среагировав на приближающийся предмет, он подпрыгнул. Узкие, острые дощечки, как ножи, пронзали воздух под ногами, перед лицом, проносились в дюймах от тела. Глаза едва не выскочили из орбит. Он подскакивал, хаотично переставляя ноги. Одна доска летела крайне опасно. Внизу живота всё сжалось. Зажмурился, хотел заорать, хотел прощаться со всем и со всеми. В последнюю секунду неимоверно крутанулся и вскинул согнутое колено. Сотоба плашмя задело бедро. Грелль облегчённо выдохнул. Место, которое сейчас чуть не пострадало, отделалось нервным срывом. Как только всё закончилось, Грелль примерно понял вкусы фетишиста, с которым вызвался потягаться. Он помешан на танце и в Грелле увидал собрата по сумасшествию. Угораздило же! Самонадеянный гад, посмевший вызвать столь дикое любопытство. Желание прознать да прощупать его получше вытеснило остатки благоразумия. — Когда поворачиваешь корпус, не выпячивай бедро, но и не выставляй пах — не эстетично, — послышался снизу ехидный голос. — У тебя неплохая растяжка, хотя я бы растянул тебя получше. — Мечтай! Твои деревяшки меня не заводят! Вспоров пилой воздух, Грелль сорвался с колонны. Но тот не собирался ждать его. Широко взмахнул плащом в повороте и, бросив через плечо улыбку, пустился вверх, к западным башням. Грелль ринулся вслед. — А я вижу, что очень даже заводят!.. — принесло встречным ветром ответ. Недопрыгнув, Грелль проехался на ногах по крутому скату крыши, оттолкнулся: каблук пробил ветхую черепицу. В эту секунду с ужасом осознал, что мысли сплошь заняла техника танца. Грелль почти слетел вниз, но что-то подхватило под мышки и с немыслимой силой запустило в вышину, как пулю. Белый кружок луны плясал и двоился. Плотный поток воздуха вертел, не позволял сгруппироваться. В последний миг увидел, что летит на какую-то чёрную линию, которая сейчас разрубит мир пополам. Инстинкт танца перевесил инстинкт самосохранения. Каблуки стукнули о камень, знаменуя, что всё ещё жив, устойчив и готов к бою. Чёрной линией оказалась узкая стенка, шириной равная ширине ступни, и она соединяла две западные башни. Одна нога идеально ровно стояла впереди другой. Грелля пробила дрожь блистательного успеха. Он сильнее выпрямился, вскинул голову. Улыбка, обычно приветствующая зрителей, превратилась в плотоядный оскал. Псих в маске, преспокойный, уверенный и безумно довольный собой, стоял напротив, в нескольких шагах. Взгляды встретились. — Как многому тебя ещё учить! Ты слишком зациклен на технике, мой друг. Расслабься, открой душу танцу. С улыбкой заправского шулера отступил, поманил пальцем и повернулся спиной, чтобы снова спровоцировать на нападение. И опять отбил удар с поразительной лёгкостью, которая бывает только врождённой. Не напрягаясь, не обдумывая, не зная опасности, не взвешивая причин и последствий, он наступал ритмичным шагом, убеждая в том, что чертовски хорош. — Признаюсь, я бы лучше занялся с тобой на этой крыше чем-нибудь более полезным, — сказанул он, кривляясь в притворной скуке. — Но раз уж ты начал, позволь мне кончить. — А твоя коса не заржавела ли, мистер Фокс? — Веками оттачивалась, как и мастерство. Грелль чувствовал, что его вытесняют всё дальше от центра стены. Жажда победы не позволяла и думать о том, чтобы сдаться. Он упирался, стискивал зубы в оскале, не допуская, что кто-то может иметь больший успех. Пила соскользнула, но удержала остриё косы буквально в паре дюймов от груди. Сердце сделало тройное сальто. Что если использовать его же грязный приёмчик? Страшно рискованно. Грелль увёл пилу в сторону, его круто развернуло, едва не сорвался. В ответ — усмешка. Один миг, чтобы сменить позицию. Краем глаза увидев, что удар косы летит снизу, Грелль что есть силы подпрыгнул и перекувыркнулся в воздухе. Сердце замерло и стукнуло в ритм каблуков. Стихший ветер рассекло лезвие. На секунды Грелль ослеп и оглох, будто ему и впрямь снесли голову. К телу прилили небывалые силы. Коса взметнулась над головой для нового удара, но Грелль отразил его. Жгучие искры полетели во все стороны. Ноги, хорошо чувствуя опору, устойчиво переступали, иногда отталкиваясь и меняя позиции. Каблуки перестукивали, идеально попадая в ритм каблуков противника. Тело не чувствовало усталости, только рвение и превосходный баланс. Почти что в воздухе, на тонкой грани, как между жизнью и смертью. Грелль улыбался, ликовал, не собирался останавливаться. Его переполнял такой энтузиазм, который не испытывал ни на одном выступлении. Сейчас он был готов бросить вызов всему миру. Расходились быстрыми шагами, замирали, сходились снова, пригоняя части тела к зеркальному соответствию. Близко. Невозможно близко. Касались туфлями и отскакивали в яростных поворотах. Взгляды сцеплялись, как косы, целясь в душу. Словно обоими овладело одинаково жадное желание не уступать. Опять сошлись. Улыбка негодяя едва не коснулась губ Грелля. «Поддаётся?» — тотчас вспыхнула и вывела из терпения догадка. И где-то в глубине рассудка забрезжило позднее понимание: «Хотел бы убить, убил бы давно». Нет, он не собирался убивать. Он хотел играть. Просто так, в своё удовольствие, без принципов и правил, без страха и стеснения. Бездоказательно знал, что он чёртово совершенство. От этих мыслей Грелля охватило такое бешенство и страсть, что он, отбив очередной удар, что есть мочи двинул пилой в сторону. Оба полетели вниз. — Подда-а-ался! — заорал Грелль неосознанно. В неведении того, что произойдёт через секунду, хотелось просто прокричаться. Может, это последний крик. Каблуки обоих стукнули одновременно. Барабанные перепонки продолжал разрывать собственный вопль. Щелчок пальцами привёл в чувства, которые мгновенно вскипели, норовя вырваться в неясной форме. Глаза открылись и снова встретились с глазами напротив. Грелль напрягся в готовности принять нападение или же напасть самому. — Хотел быть нежным с тобой, но ты, вижу, любишь пожёстче, — похотливо улыбнулся Фокс. Косы не было. Не глядя под ноги, не думая, где стоит и куда сейчас упадёт, Грелль с подскоком завёл ногу за ногу, повторив его движение. — Любят любители. А я профессионал, — ответил Грелль, передразнив его улыбку. — Не понимаю, почему новая школа велит так сильно вытягивать руки по швам. Только сбиваешь баланс, — вздохнул и усмехнулся тот с сожалением. — При мне всё было иначе. Умираю со смеху, когда ты называешь себя классикой! Он отпрыгнул, вертанулся на каблуках и, мягко отталкиваясь носками туфель, несколько раз взвился высоко над зубчатым укреплением, на котором стояли. Грелль лихорадочно вскидывал и опускал глаза, пытаясь понять, что в нём такого? Как, чем и почему он так заворожил его, выбил из привычного ритма?! Потрясающее владение телом? Нет, его танец был просто другим. Стремительные, но лишенные механичности движения, будто случайные, но строго обдуманные. В каждом взмахе, повороте, прыжке — природная грация. Каждый шаг — скольжение. Всякий раз, расслабленный, гибкий, несерьёзный, он готовился принять удар, будто бы вовсе не участвовал в драке, а только наблюдал со стороны. Приближался, дразнил улыбкой, чертовски быстро сменял беспечную игру опасной силой, манил и исчезал, оставляя наедине с нерастраченным желанием. — Душа рвётся к новой высоте? — шепнули сзади на ухо, опьянив дыханием. На секунду оба поравнялись. Замерли в готовности. Не дали друг другу отдышаться. И разом взмыли в непостижимую высь. Поток ветра кружил, свистел, резал, въедался под кожу, как надрыв скрипки. Грелль не понял, что им управляло. Будто хитроумный наглец незаметно и ловко подстроил его сердце под свой ритм. — «О да, до самых звёзд! Ужасно далеко! Мой друг, прошедшее постичь не так легко!» — звучал его голос в ушах, в голове, бился в каждой жилке. Грелля страшно завертело, вытянуло струной, точно засосало в воздушную воронку. Поток воздуха, развивший катастрофическую скорость, содрал и одежду, и кожу. Во рту и в горле пересохло. Твёрдо понял, что отсюда не выбраться. Онемевшую руку схватила рука, дёрнула, заставив сконцентрироваться. Ветер внезапно стих, и тело сорвало вниз, будто на оборвавшемся лифте. Удар каблуков глухо отдался в ушах, полусогнутые ноги ощутили поверхность и медленно выпрямились. Грелль почувствовал, что стоит очень неустойчиво, шатко. «Не двигаться! Замереть!» — шибанул в голову инстинкт. Зелёные глаза напротив хищно сверкали в ночной темноте, отражая свет луны. Кожа на месте. Одежда, кажется, тоже. Растрёпанные волосы лезли в глаза. Грелль быстро глянул вниз: одна из его проклятых дощечек, идеально найдя центр тяжести, лежала поперёк острого свода центральной крыши. И Грелль стоял на ней. Он приземлился на неё. «Если бы поставил ноги чуть шире, она бы разломилась пополам?» — почему-то возник первым делом именно этот вопрос. — Как?!.. — прохрипел он севший голосом, вперив взгляд в это живое воплощение восхитительного абсурда. — Не поддаётся объяснению искусство, которое у тебя в крови! — шёпотом возликовал тот в ответ. — Ирландский степ — это ненужные Британии смута и мятеж (не потому ли ты так долго возрождал его?), это стихия, с которой нужно уметь играть. Это — безграничная свобода чувств, но не свод правил, из которых твоё сердце давно рвётся, не так ли? На миг возникнув рядом, непозволительно близко, он снова ускользнул, оставив неутолённую пустоту на отозвавшемся сильным ударом месте, которого только что коснулся рукой. Он приплясывал по своду крыши на кончиках пальцев, переставляя ноги быстрыми, точёными движениями. Насмешливые глаза загорались страстью. Взгляд пробирал до глубин души, обнажал все до единой слабости. Пальцы коснулись щеки в бережной ласке — слишком быстрой, чтобы успеть опомниться, загордиться и, ответив гневом, бездумно атаковать. Стальные набойки, чеканя мелкую дробь, высекали искры, что сыпались во тьму и гасли на лету. Взмахнув рукавами, повернулся спиной, замер и на мгновение пропал в темноте. Замерло время. Замерло сердце. Замер весь мир. Тишина окутала душу. Тишина, с которой он союзничал, играл, флиртовал. Неуловимый, как тень, возник позади, задел дыханием шею, включил мир щелчком пальцев. Грелль извернулся в долгой судороге, будто сквозь тело пропустили мощный разряд. Дощечка сильно пошатнулась, он успел подпрыгнуть. Седые волосы хлестнули по лицу. Ноги инстинктивно поджались в готовности оттолкнуться от пустоты. Каблуки стукнули о дерево. Пальцы схватили воздух и сжали в кулаки. Руки рывком раскинулись, пытаясь удержать бесценный баланс. Четвёртая позиция. Степ, степ, степ. Двойная смена ног. Степ, степ. Смена ног в прыжке. Сосредоточиться. Жить танцем. Быть лучшим. Быть идеальным. Одна ошибка — смерть. — Больше сексуальности! Лезвие косы пронзило воздух у лица — туника сорвана. Грелль скакал по дощечкам: одна за другой они падали поперёк свода крыши. Все звуки мира выключились. Только перестук каблуков отдавался в груди бешеной дробью. Его несло вперёд на пределе выносливости. Тело жило своей жизнью. Разум не занимало ничего, кроме ритма. Хлопок. Грелль не ощутил резкости, с которой остановился. Рука перехватила руку. Ноги ловко, неслышно соскочили с последней дощечки и одновременно с ногами партнёра нашли опору. Щелчок пальцами. Вернулось зрение. Встретились взгляды. Грелль не дышал. Упор на переднюю ногу, задняя — лишь слегка касалась носком. Опора — тонкая, как лезвие. Одно неверное движение — и вниз. Нервы натянуты до отказа, как струны в преддверии момента, когда их коснутся пальцы нахального виртуоза. С ощущением чего-то невозможного, дикого и неописуемо приятного, как плавный полёт над пропастью, Грелль на миг закрыл глаза. Рука в чёрном, широком рукаве плавно поднялась, как усталое крыло. Большой и средний палец сомкнулись. Тонкие губы растянулись в улыбке, как бы означающей издевательски недосказанный вопрос: «Ты готов?..» Возбуждение махом переполнило Грелля. Чувства вскипели, предательски налились в паху горячим комом, вынуждая броситься с новыми силами, что хлынули в кровь в неумеренных дозах. — Что, милый, ты уже всё?! А я ещё не устал! — подстегнул Грелль, и… Пальцы щёлкнули. Со всей страстью, загнанной глубоко в душу, Грелль бросился за ним. На поражение. Вверх, вверх, вверх, с сумасшедшей скоростью набирая высоту, опережая звук, свет, мысль. Они кружились без права остановиться. Небо содрогалось, рокотало, сходило с ума. Шквальный ветер вспарывал кожу, разрывал хватку рук, тел, пронзал насквозь, прижимал друг к другу до хруста костей, ввинчивал в остроту отточенных до беспредела чувств. Танец, в котором не было места нежности, красоте и мыслям о технике. Только буйство неуёмных стихий, вырвавшихся из-под контроля. Яростная борьба и одна на двоих неутоленная страсть. Руки крепче впивались в чужие руки, царапая, выворачивая и кости, и чувства. Мощнейшая судорога свела обоих, будто в них напрямую ударила молния, пронзив безмерным наслаждением. Жизнь пронеслась перед глазами. Отключилось сознание. Заглохли звуки, остановились движения, время. И там, в кристально чистом и свободном беззвучии, вне земного притяжения, Грелль ощутил нежный трепет. Он поднялся из глубины, из самого сердца, нарастая гулом, всё мощнее и мощнее. Редкий пульс ударял по ушам сильнейшей звуковой волной, как молотом, утопая в коматозном рассудке. Ударял с каждым разом сильнее, едва не раскалывая голову пополам. И между ударами, в вакуумной тишине, возникал чистый перестук. То унимался, слегка касаясь хрустальными молоточками оголённых струн-нервов, то ускорялся, опережая все мыслимые скорости, вознося высоко-высоко, к звенящим звездам. Неровный, но невероятно искусный, до сих пор не познанный ритм. Срыв. Удар резкого падения отдался в позвоночнике. Душу вывернуло наизнанку, вынесло, сердце будто выскочило через рот и улетело в небо. Стиснув зубы, Грелль втянул носом как можно больше воздуха, не позволяя силам покинуть его. Лёгкие обожгло холодом. Полностью расслабленный и опустошенный, будто содрали давно отмершую кожу. Состояние, до которого не доводил ни один партнёр. Ночная прохлада ласкала распалённое тело, вливалась в кровь, заставляя мышцы приятно сокращаться. Без страха он почувствовал, что медленно падает вперёд, заведя ногу назад и протянув руку, как в завершающем танец поклоне. Чужая рука подалась навстречу и удержала. Набойка упиралась во что-то тонкое и острое. Бегло оглядевшись вокруг, догадался, что они стоят на шпилях северных башен, на самых верхушках. Сквозь частое дыхание пробился короткий, истеричный смех. Грелль всё ещё не верил. Он не знал, во что верить. Лунный свет оплавлял тёмный силуэт напротив. — Ну вот и всё, маленький жнец. Теперь ты немного понял, что значит прожить танец. Я рад, — бархатный голос окутывал, убаюкивал и ласково влёк за собой. Взгляд на мгновение опустел и испугал мёртвым бездушием и вековой мудростью. Он смотрел вприщур, немного устало, честно, неравнодушно. Быть может, только теперь — ненадолго — открыв себя настоящего. Взгляд наставника, которого Грелль уважал и желал так страстно, как никого и никогда. Взгляд, переворачивающий душу. — Ну сэнсэй, ты вообще отбитый!.. — растеряв все слова и мысли, прорычал Грелль не своим голосом. До сих пор не понимал и не мог себе признаться, что этот наглый, старый плут посмел так бессовестно запустить руку в его душу и отхватить огромный кусок. И неужели думает теперь совершенно безнаказанно удрать?.. — Сочту за комплимент. Что ж, это твой звёздный час, а меня здесь более не ждут, — ответил тот, не дав договорить, понять, забыться, удержать, рвануть следом, быть может, навсегда послав к чёрту и дозволения, и запреты, и себя прошлого. Чужие пальцы сжали крепче и отпустили. — Увидимся, маленький жнец… Слова потонули в оглушительном грохоте. Огненная вспышка ослепила, обожгла глаза, перед которыми всё застыло смазанной картинкой, волна сокрушительного удара подбросила высоко вверх. Грелля перевернуло в раскалённом воздухе и утянуло в пустоту. Сумев сгруппироваться, он спикировал с крыши на какой-то отброшенный взрывом камень. Не услышал, как стукнули каблуки. Заложенные от невыносимого звука уши лопались от боли. Едкий запах серы и пороха ударил в нос, что глаза заслезились. Грелль поднялся, наспех размял ноющую шею и посмотрел вверх. Густые клубы дыма, светясь изнутри красным, как гигантские огненные шары, медленно вздымались в ночное небо и заволакивали воздух плотным, горячим туманом. По земле разбросало обломки стен и мебели, и они горели маленькими погребальными костерками. — Вот так крышу снесло… — произнёс Грелль вслух. Южная часть театра более или менее уцелела. Взгляд упал на груду обломков в паре шагов: там что-то шевельнулось. В заложенные уши пробился жалобный скулёж, похожий на собачий. Грелль подошёл, поднял широкую железную балку. Прибитый ею парень судорожно дёрнулся, упёрся в землю руками, пытаясь подняться и посмотреть на свои ноги. По тому, как неестественно они лежали, Грелль понял: сломаны. «Кончится не скоро, но далеко не убежит», — сразу прозвучал в голове голос одного офицеришки на войне, взявшего в плен такого же юнца. Беспокойная рука, растопырив пальцы, потянулась, будто в мольбе о помощи, бессильно упала, быстрым движением смахнула с лица светлые волосы и сорвала маску, отпечатавшую вокруг глаз тёмные круги копоти. Лицо уцелело, осталось чистым, бледным и юным. Ему едва ли стукнуло восемнадцать. «Тот самый мелкий оборванец, что стоял тогда под крыльцом», — только сейчас понял Грелль, заметив розу, которую сминала вторая рука парня. Боль на несколько секунд вернула его в сознание: глаза широко распахнулись, из груди вырвался истошный вопль и оборвался. Снова впав в беспамятство, парень посмотрел на Грелля. Мутный взгляд вмиг прояснел и застыл в оцепенении. — Ты пришел за мной? — прошептал он в благоговейном ужасе. «Нет, это за мной сегодня все мужчины бегают, и туфельку терять не надо!» — хотелось ответить. Грелль присел на корточки. — Меня не заводят унылые сосунки, — со скукой улыбнувшись, бросил он. — Но разнообразие иногда полезно, отвлекает. Парень смог приподняться. Рука машинально потянулась к карману брюк. Неподалёку раздался выстрел. Останки пылающей громады брали в кольцо. Кто-то, выкрикивая короткие приказы и давясь кашлем от дыма, мчался прямо к ним. Множественный топот копыт и ног отдавался в земле, и она сильнее дрожала. Заклинивший гудок автомобиля пронзал воздух, как сигнал бедствия. — Если мы ещё встретимся, на… научи меня танцевать, — торопливо, теряя голос и заикаясь, проговорил парень. Глупое дитё, исполненное геройских стремлений, которые всё же не могли победить страх смерти. Рука крепко сжала нож и верным — точно заранее отрепетированным — движением полоснула по горлу. Ужас в лице сменило счастливое облегчение. Кровь из артерии брызнула тонкой, мощной струйкой прямо на белоснежный топ Грелля. — Твою-то мать! Как знал, надо было красный надеть! — горячо выругался он. Плевать, что там на его плёнке. Грелль отсёк её с такого яростного размаху, будто хотел пустить ещё больше крови и всё, и всех здесь ею разукрасить. Гулять так гулять! Что ж, победы без жертв не бывает. Дело закрыто. Пора уходить со сцены. Почти. — Сэр Сатклифф! — разом послышалось несколько взволнованно-счастливых голосов. — А мы вас потеряли! Дружно цокая каблуками, к нему бежало стадо его ягняток с одинаково чёрными от копоти и пепла физиономиями. Маски до сих пор не сняли. Правильно — приказ никто и не отдавал. Белые рубашки их так запачкались, что хотелось каждому надавать по обугленной морде. Грелль щёлкнул пальцами, приказав остановиться. Вглядываясь сквозь дым, быстро пересчитал их: все на месте. — Ну что, корюшки, здорово вас поджарили? Или, может, отжарить кого, чтоб наверняка? — поднял он боевой дух. Корюшки смотрели на него с трепетом прилежных учеников. — Мы уже подумали, что вас похитили, — подал голос Флетчер. Ещё и подмигнул, мелкий шалун. Грелль со странным чувством неудовлетворенности вспомнил последние слова, которыми его обнадежил загадочный мерзавец. «Увидимся…» — Не дождёшься, умник. И сильно сжал руку Флетчера, словно попытался выместить на нём всю свою досаду. — А где ваша туника? А почему у вас кровь? — спросил тот, начав волноваться. Грелль мельком глянул на свой изгаженный топ. — Так, не задавать тупых вопросов! — строго осадил он его. Позади с треском рухнул на землю и вспыхнул кусок стены. Из огня, стараясь до последнего казаться элегантным, вышел хромоногий мистер Волшебная палочка. Укладка его потеряла форму, и освобождённые рога яростно торчали. — Как дела, Луи? — громко крикнул ему Грелль, не в силах удержаться от смеха. — На кого это у тебя рожки встали? — Вы победили, ребята! Молодцы! — выкрикивал тот в ответ, весело перепрыгивая через обломки. Жёлтые глаза возбуждённо горели, а улыбка до ушей не сходила с лица. — Ух, давно я в таком пекле не был… — Победили? — Правда, сэр? — Правда? — Мы победили?! С неосознанным восторгом сыпались вопросы парней. — Вы же под прецедент попали, — отдышавшись, ответил Луи к внезапному удивлению Грелля. — Какой такой прецедент? — Эх, вы со своими танцами совсем жизнью не интересуетесь! Прецедент от пятого ноября тысяча шестьсот пятого года. Если Королевский фестиваль танцев окажется сорван из-за подрыва места его проведения, победителем становится тот коллектив, который выступал последним, — наизусть оттарабанил Луи и рассмеялся, будто над своими же словами. — О Англия!.. Грелля окатило волной невыразимого счастья, переполнило, хлынуло через край, на минуту отшибло все мысли и заботы. Он не мог сдержать этих чувств, и они вырвались диким воплем, похожим на рычание. Растопырил руки, хватая и притискивая к себе всех, кто попадался под руку. — Победили! Мать твою, победили! Слышали, рыбёхи мои? Мы победили, чтоб меня! Да, демоны не врут! Придя в себя, грозно прибавил: — Ну, ну, хватит. Сперва дело, а после — радость! Грелль увидел совсем близко от себя выпученные глазёнки Флетчера. Он гордо молчал и слегка улыбался, но трясся всем телом, ему сейчас страшно хотелось лично обнять своего наставника. Грелль привлёк его к себе и крепко стиснул в объятиях, не зная, кто на самом деле сейчас занимал его мысли, этот ли преданный, доступный мальчик или же.? — Покурим? — угадал Грелль его желание и щёлкнул пальцами в сторону Луи. — Огоньку нам! — Да тут его и так полно… — заворожённо произнес Луи, оглядываясь вокруг. — Полно-то полно, а твой — особенный. Что тебе, жалко? Экс-демон послушно щёлкнул пальцами и помог прикурить. После чего сделал обиженное лицо и стыдливо пробормотал Греллю на ухо: — Если что, это всё не моя работа. Клянусь темницей Люцифера, не моя… — Да верю, верю, что не твоя, дружище. Расслабься, — обнадежил Грелль и хлопнул его по плечу. Просьбу расслабиться Луи воспринял слишком буквально, снова повеселел и потихоньку загорелся грешными желаниями. — А давайте, ребята, мы сходим куда-нибудь? Как не обмыть-то вашу победу? Ух, на моём веку такое пятое ноября было только один раз!.. Грелль настойчиво убрал нечестивую руку с плеча Флетчера. — А чего не сходить, правда? Сходим. Но сперва дело, сперва дело… Что, селёдочки мои, протухли? Вперёд! Работать! Луи, а ты постой покамест на шухере. Сам понимаешь, твои ребята наглые бывают… Если что, огоньком отвлеки и дай нам знак. Жнецы по команде нырнули в огненную пучину. Луи остался стоять неподвижно, как статуя, — во время лечения ему вколотили отменную выдержку. Глаза бдительно косили одновременно на восток и на запад. Внимание сбивала валяющаяся на земле туфля — наверное, кто-то из ребят потерял запасную. Надо бы вернуть, но потом, когда они вернутся. Однако стальная набойка необычайно красиво отражала языки пламени, и взгляд Луи упорно не мог бдеть неприятеля. Как же хотелось её поднять… Но пост покидать не велели! Как Луи ни пытался с собой совладать, понял, если сию же секунду не подберёт эту проклятую туфлю, непременно взорвётся от нервного напряжения и разнесёт полгорода. Выбрав из двух зол меньшее, он по-быстрому стрельнул за туфлей, как кот за солнечным зайчиком. И как только сжал ее в руке, страшные чувства захлестнули его. Луи не помнил себя таким, но сейчас он был постыдно слабым, обманутым и истощенным, как старый шакал, терпеливо выжидавший смерти своей добычи. Его раздирала безумная злость, потому что эту добычу только что вырвали у него из зубов! Перед глазами взметнулась и схлынула огненная волна. Огня было так много повсюду!.. Неудержимый, как ярость демона, он рвался на волю, что ночь казалась необычайно яркой из всех мятежных ночей. Больше, больше огня! И тогда Луи увидел тело мальчишки, который посмел обдурить его, наступить на его гордыню, так подло сорваться с крючка. Сбежавшиеся люди, выкрикивая проклятья и шныряя прямо сквозь огонь, принялись пинать, тыкать и кромсать палками, ножами и пиками тело, пытались выместить гнев на этой никчемной, пустой, хоть и ещё горячей оболочке. Глупые, жалкие люди, беспомощные в своих желаниях. И тут же осознав, что он сейчас не менее беспомощен и жалок, Луи вскипел от отчаянной ненависти, она разъедала его, как кислота, и ей можно было отравить всю землю. Царапая когтями лицо, Луи шипел и надрывно хохотал, надеясь, что этот прохвост не задаром поседел на всю голову за одну ночь и здорово настрадался перед тем, как пустить себе кровь. Как же долго, как тщательно он готовил свой план, а его, демона, какой-то человечишка посмел обхитрить! Луи сжал в когтях туфлю, что слетела с ноги мерзавца. Огонь был повсюду. Стальная набойка прокалилась и отчётливо стала видна гравировка на ней: «Г. Фокс». — Ведь я обещал тебе славу, обещал проучить твоих трусливых сообщников, Фокс! — взревел Луи в бешенстве. — Пусть же отныне тебя запомнят как предателя, а не героя, и не отмыться тебе от этой грязной славы! Пусть твой танец запретят навсегда! — Только когда Бог уйдёт на пенсию, его запретят, — отозвался мертвенно спокойный голос рядом. — Впредь бери ношу по себе, демон. В гневе Луи не успел сориентироваться, только услышал свист косы в воздухе. Ударом невероятной силы его отшвырнуло, как уличную псину. Чувство невыносимого унижения прижгло его. Поднявшись, Луи оскалился, готовый из последних сил броситься на эту сморщенную пустоглазую тварь в капюшоне. Да он тут не один… Его падальщики наступали со всех сторон, чёрными тенями выплывали из огня и ползли в сторону Луи, окружая плотным кольцом. — Шакалы! Шакалы пришли дожрать за волком! — в последней степени отчаяния крикнул он. Собственный слабеющий голос показался хриплым и противно тонким. — Отделайте его как надо, ребята, — услышал Луи команду, затем щелчок пальцами, от которого стало не по себе. В последней попытке отпугнуть он вскинул руки: два огненных столба ударили в небо, потом еще раз. Но этим уродам хоть бы что. Они не боятся! Они не знают жалости, их не обманешь, как людей! А самое страшное — их дьявольски много! Они надвигались. Нет… Они танцевали! Чеканя каблуками твёрдый, ритмичный шаг, синхронно перескакивали по горящей земле. На лезвиях нацеленных кос извивались в неистовой пляске огонь и луна. Страшно. Почему сейчас он так боялся? — А ну, стоять, шакалы, зажарю! — заорал он, направляя в них руки, как пистолеты. Но огонь закончился. Где огонь?! Как бы ни щёлкал пальцами, огонь больше не палил! Огонёк, любимый, дорогой огонёк!.. Только он, великий, беспощадный огонь, может всё спасти! Страшная паника охватила Луи. Бежать! Но это уже не спасёт… Он вспомнил слова бабушки: «Будешь понапрасну злиться, потеряешь огонь». Накликала беду, старая чертовка! Сдался ему этот Фокс? Зачем он сегодня вообще вылез на землю? Ему же предложили подменить администратора в аду! — Да чтоб вам всю жизнь танцевалось и остановиться не моглось! — вопил он, пока в ушах не заглох собственный голос. Луи очнулся от кошмарного видения. Его страшно передёрнуло. По лбу струился и кипел пот. Он принялся судорожно искать глазами злополучную туфлю: лежала на том же месте. — Вот что… Сами свои башмаки поднимайте! — процедил он, влил себе в рот бутылёк успокоительного и опять уставился глазами в разные стороны.       Уже на следующее утро газеты пестрели новостями: подрыв Королевского театра, покушение на Его Величество. Одного из участников преступного сговора опознали. Совсем юный паренёк покончил с собой на месте, опасаясь допросов и расправы. О его соучастниках ничего пока неизвестно. Предположительно они поручили ему поджечь фитиль, ведущий в подвальное помещение, начинённое порохом, а сами скрылись, отправив глупого мальчонку на смерть. Кое-где, привлекая особое внимание, появлялись приписочки, навроде «Грядут смутные времена!» Цель, с которой преступники пустили усыпляющий газ, толковали по-разному: не то, чтобы предотвратить панику в огромном здании, не то, чтобы (как странно) обеспечить людям незаметную, безболезненную смерть. Греллю же было всё равно. Как двинется расследование дальше — его не касается и не волнует. А вызовет ли начальство, заподозрит ли что-то неладное, попробует ли докопаться до истины или просто вежливо поинтересуется: «А не видел ли ты вчера часом никого и ничего подозрительного?» И это неважно, он при любом раскладе не собирался рассказывать ничего лишнего. А то, что было, у него никому не отнять. Единственное, что Грелль чувствовал — достойную боль победы, осмыслив, какой ценой она порой даётся. Сказать, что на следующий день его ноги хотели романтического массажа от мужских рук, — значит от души посмеяться. Они хотели двухчасовую ванночку, а после — много-много пакетиков со льдом да суточного покоя, а существо, которое задумало бы сейчас к ним прикоснуться, заранее подписало бы себе приговор о троекратном четвертовании. Его храбрые подкаблучники, отрезвев от победной эйфории, чувствовали себя наутро морёными мухами: усыпляющий газ не прошёл бесследно, хоть и обмен веществ жнецов быстро с ним справился. Грелль велел им отлёживаться, а начальство скрепя сердце поддержало его.       И всё же наутро Грелль обнаружил, что серьезно болен не только на ноги, будто вчера вместе с антидотом ему вкололи какую-то приворотную дурь. Мистер Фокс, чтоб его. Имя шального бунтаря, лица которого (как глупо!) даже не смог запомнить из-за маски, вперемешку с ругательствами не сходило с языка, вставало поперек горла, сбивало с ритма и упрямо не выходило из головы. И Грелль, зверея, сам не зная на кого, представлял уже его наглый смех, когда бы он вдруг узнал, что Департамент, однажды бестолку охотившийся по его душу, после ночи на шестое ноября начал ненароком его вспоминать. Вспоминали и с уважением, и с недоверием или же молчали и только тревожно прижимали палец к губам. Вот только никто не вспоминал (ибо никогда не чувствовал его так близко), как восхитительно он танцует.