Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Давным-давно, когда они были ещё молоды и наивны, когда мир казался большим, а жизнь – очень короткой, Руслан сказал ему, что видит в его тигрином взгляде огонь. Дугар никогда не говорил ему, но Енисейский не ошибался. Так он чувствовал себя постоянно. Дугар горел. Каждый день, каждый прожитый час. Иногда слабым огоньком, как от свечи, флегматично освещая себе дорогу не дальше пары шагов, иногда – бушующим пожаром, не унимавшимся многие месяцы. Он был таким во всём. Он мог взорваться от гнева, ярости, ревности яркой вспышкой, сметая всё на своём пути. Мог быть холодным, размеренным синим пламенем, гудящим так спокойно, что становится страшно. А мог греть, как трещащий сучьями костёр. Таким он бывал редко: обычно в эти моменты рядом был Никита. Но факт оставался. Если хорошо приглядеться, в глазах Дугара всегда можно увидеть отблески огня и тлеющих углей. Обычно других это пламя в золотистой радужке пугало. Руслана завораживало. И ради его любопытного восторга на красивом лице Дугар был готов сгореть дотла. Может именно поэтому он так сильно пострадал в огне 1716 года. Может именно поэтому едва выжил в том чудовищном пожаре в 1879. Он был уверен, что тогда от него останется лишь пепел, не подлежащий восстановлению. Люди, конечно, подняли его из могилы за десять долгих лет, но в какой-то момент Дугар был уверен, что его огонь погаснет навсегда. В 1879 году Дугар впервые видел, как Руслан плачет. В первый и последний раз, на самом деле. В тот день, когда Руслан на почтовых примчался в Иркутский госпиталь и увидел, что с ним стало от полыхающего несколько дней пожара, он заливал обгоревшие руки Дугара чистыми, горячими слезами, не в силах даже кричать на врача, пытавшегося увести его. Они никогда не говорили о том дне. Но Руслан жил в Иркутске, пока Дугар полностью не встал на ноги. Он не отходил от него ни на шаг, ухаживал, спал у его постели, но ни единым словом не обмолвился, как ему тяжело. Лишь когда пришла зима и они отправились на Байкал, Руслан, прижимаясь к нему в юрте, тихим, едва слышным за треском огня и воем вьюги шёпотом попросил никогда не оставлять его. Просил не сгореть. Дугар хотел бы дать ему это обещание, но не мог. Потому что рядом с Русланом он всегда горел ярче зарева. И Руслан никогда не облегчал ему задачи. Его не пугали ни взрывные вспышки, ни холодное гудение огня. Он словно намеренно подбрасывал поленьев, углей, проливал бензин, зажигал петарды – делал всё, чтобы Дугар полыхал. Страстью, злостью, весельем. Любовью, в основном. Дугар никогда не стеснялся любви к Руслану. За столько лет перед ним даже ни разу не вставали вопросы, которые однозначно мучили задрота-Новосибирска. Хороший ли Руслан для него партнёр? Стоит ли оставить его во благо себе? Попытаться ли разорвать этот порочный круг? Бред. Такое в голову могло прийти только Сибирякову. Дугара всегда его неуверенность по отношению к Руслану смешила. Не из злости или ревности, конечно нет. Во-первых, в Сибири у него явно конкурентов не было, а всё что дальше даже во внимание принимать не стоило. А во-вторых, он в Руслане был уверен. Да, вот так просто. Кто бы ни был в его койке, он всегда вернётся в постель Дугара. Всегда возвращался. Смешно ему было, в основном, потому, что если Сибиряков действительно хотел завоевать Руслана, он выбрал совершенно неправильный метод. Енисейскому, конечно, нравились молодые смазливые мальчики (в конце концов, Дугар тоже не был против), но по-настоящему заинтересовать его могли только уверенные в себе мужчины, излучающие флюиды всемогущества. Коле до такого пилить и пилить. Дугар такими качествами, конечно же, похвастаться мог. Но, на самом деле, не он один. Лет тридцать назад Руслан завёл себе любовника-человека, какого-то брутального бандита в законе. Они тогда крупно поругались, хорошо хоть Никиты дома не было: по квартире летала посуда, стулья, Руслан выбрасывал его вещи с балкона, а Дугар трахнул его прямо на полу. Соседи вызвали ментов, и Дугар съехал, хлопнув дверью. Насколько он знал (по пьяным звонкам Руслана и яростному перепиху раз в несколько месяцев) долго они с тем бандитом не пробыли, его посадили, а Енисейский никогда не любил трудностей. Через несколько лет они всё же участили встречи настолько, что незаметно помирились, но после этого Дугар стал чуть внимательнее присматриваться, с кем спит Руслан. Когда интересовался, конечно. Именно поэтому насчёт Новосибирска Иркутск не волновался. Мальчик, конечно, миленький, Енисейский даже назвал бы его «ебабельный», но отобрать у него Руслана? Вот уж сказки. Мой. Так думает Дугар, глядя как трепещут длинные рыжие ресницы, когда Руслан смеётся над причёской Самары. Мой. Это горит где-то в груди и течёт лавой в венах, когда тонкие ухоженные пальчики пробегают по его запястью, отбирая рокс с джином. Мой. Он может обнять его и обнимает. Властно, совсем не развязно, не сказать чтобы нагло или дерзко, но так, что каждый в этом огромном украшенном зале знает, что Руслан, легко опирающийся плечом о его грудь, прижимающийся к его широкому бедру, принадлежит ему. Он может запустить широкую ладонь в его огненные волосы, может растрепать причёску и вызвать в колдовских зелёных глазах пламя ярости. Но Дугар не будет. Ему достаточно, что рядом с Русланом огонь в каждой его клеточке горит так же ярко, как сверкающая медь в его волосах. Он мог бы поцеловать его в любой момент. Абсолютно в любой. Руслан может ускользнуть с кем-то на танцпол, может зажать кого-то в углу, но стоит Дугару поманить, как в любом состоянии – на скоростях, в алкогольной коме, почти кончая – он упадёт в руки Иркутска и позволит забрать каждый свой вдох. Даже если Руслан будет с кем-то трахаться, а Дугар войдёт в комнату, ему ничего не будет стоить переманить этого сластолюбивого демона в свои объятия. Дугар знает. Он проверял. Не единожды. И он целует, улучая минутку, пока Енисейский выдохся от разговоров. Дугар чувствует, как голодное пламя лижет ему лёгкие. От Руслана не пахнет сексом. Он возбуждён, он взбудоражен, но не пахнет сексом. По-прежнему мой. – У кого-то сегодня игривое настроение, – ухмыляется Руслан, когда Дугар чуть отстраняется, оставляя ладонь на его щеке. Не то чтобы он боялся потерять его. От одной только мысли Дугар готов был сжечь всю Россию и сгореть перед домом Руслана. – Ты такой красивый, – вместо ответа сказал он, нежно касаясь щеки Руслана. Высокие скулы слегка порозовели. Скорее от алкоголя, чем от комплимента, ибо их «Красивый Берег» принимал всю жизнь. Дугар, впрочем, со своей стороны на них никогда не скупился. Он просто констатировал факт. Просто восхищался. Немногословно, редко, но знал, как внутри Руслан тает от каждого короткого, но искреннего слова. Дугар об этом всегда знал. Знать Руслана было так же легко, как дышать. И также тяжело, как вспомнить о дыхании, когда уже однажды об этом задумался. – Закидываешь меня комплиментами, чтобы затащить в койку? – ухмыльнулся Руслан своими сочными губами. – Не забывай, я не пьяная подружка невесты, – он бросил взгляд на Камалию, что-то вещающей о зажжении семейного очага. – Хотя её уложить невозможно. Дугар даже не посмотрел в сторону красавицы Казани. Рядом с огненным Красноярском всегда всё тускнело. Как будто долго смотришь в огонь и резко переводишь взгляд. Всё вокруг чернеет, в то время как сам огонь горит так, что режет глаза. – Забьёмся? Зелёные глаза сверкнули. Дугар знал этот взгляд. Всегда удивлялся ему, но знал. Руслан ревновал. Отчего-то. Постоянно. Он знал, что у него просто не может быть конкурентов. И дело было даже не в красоте, которой за столько столетий Иркутск не мог перестать любоваться. Не в ярком и весёлом нраве, потушить который не способны все воды Байкала. Лишь в любви самого Дугара, которая горела так ярко, что Солнце рядом с ней выглядело перегоревшим фонариком. Руслан знал, что у него не может быть конкурентов. И отчего-то всё равно ревновал. – Не бери меня на понт, – протянул он с ухмылкой, опираясь на грудь откинувшегося на стуле Дугара, и, склонившись, легко укусил его за подбородок. – Сегодня ты мой. Я всегда твой. Дугару всегда нравилось, как быстро Руслан заводился. Загорался. Как будто он уже был облит бензином, и стоило лишь чиркнуть спичкой – пожар. Не прошло и мгновения, как ладонь с изящными пальцами скользнула под стол, чтобы без предисловий сжать член Дугара через ткань брюк. Руслан оставил влажный поцелуй на его щеке. Ему тоже всегда нравилось, как быстро Дугар заводился. В зале заиграла красивая, мягкая музыка, и Москва с Петербургом протянули связанные атласной лентой руки с украшенной жемчугом свечой к Смоленску и Великому Новгороду с Тверью. Церемония зажжения семейного очага началась, и Дугар даже смог обратить на неё внимание, пока Руслан, прижавшись к его боку, упёрся острым носиком в его шею и ловко забрался ладонью к нему в трусы, сжимая член у основания. Несмотря на взрывоопасный характер, Иркутск умел себя контролировать. За столько лет с Красноярском пришлось научиться. Поэтому внешне он следил за тем, как Москва и Петербург подносят свечу к украшенному очагу, зажигая его, а внутренне ловил каждый резкий выдох Руслана, вырывающийся из влажных губ, и сжимал стол пальцами, пока чужая ладонь с мягкой кожей двигалась в его штанах. – Пойдёшь танцевать? – сладко шепнул Руслан ему в ухо, одно мгновение задержавшись влажными губами у раковины. Гости поднимались из-за столов, чтобы танцевать вместе с молодыми после зажжения очага, ведь по примете чем больше людей танцует – тем больше искр они отдадут в пламя любви брачующихся. Иркутск знал, что по закону жанра сейчас должен отвести Красноярск в туалет, и там станцевать с ним совершенно другое танго. И он был готов это сделать. Если бы не поймал взгляд Новосибирска, поднявшегося танцевать вместе с малышом Владивостоком. В их странных отношениях существовало лишь одно негласное правило, которого Дугар придерживался веками, а Руслан не пытался оспорить своей свободолюбивой натурой. Они могли делать всё, чего могли пожелать их гедонистические души, ни в чём друг друга не обвиняя и не ограничивая. Но никогда и ни при каких обстоятельствах они бы не воспользовались друг другом. Вот почему Дугар всегда был в нём уверен. Вот почему позволял Руслану сжигать его дотла, творить с их отношениями всё, что заблагорассудится. Потому что с кем бы он ни был, чего бы ни получал от других, Дугар твёрдо знал: Руслан хочет его только из-за него самого. Ни по какой другой причине. Он был уверен, потому что знал, что каждый раз, когда Руслан касается его, он желает только его прикосновений. Но сейчас всё было по-другому. Красноярск по-прежнему был рядом. По-прежнему ласкал, горел страстью, хотел. Но хотел не его. Дугару хватило одного обиженного зеленоглазого взгляда, который пронзил Новосибирск, чтобы понять это. Он хотел, но его отвергли. Хотел, но не получил то, чего желал. Поэтому сейчас он пытается получить это от Дугара. Он схватил Руслана за запястье слишком резко, возможно, слишком жёстко. Возможно, он сделал ему больно. Руслан поднял голову, но Дугар уже вытащил его ладонь из своих штанов и оттолкнул. Возможно, с презрением. Он не знал точно. Он никогда таких чувств к Руслану не испытывал. Взгляд Руслана был полон изумления, что случалось не часто. Но Дугару отчего-то сейчас совершенно не хотелось им любоваться. Он надеялся, что Красноярск смолчит. Что поймёт, он всегда понимал его как никто другой. Поймёт, промолчит и переждёт огненную ярость, поднимающую свою змеиную голову в груди Дугара. Но Руслан не промолчал. Боже, он никогда не умел молчать. – Мой тигр чем-то недоволен? – быстро взяв себя в руки, мурлыкнул Красноярск. Иркутск многое мог бы ему сказать. Действительно, многое. Я недоволен тем, что ты не мой. Я недоволен тем, что я твой. Я недоволен, ведь ты как будто общий и ничей одновременно, а я получаю лишь то, что ты готов мне отдать. Крохи счастья. А я хочу всё. Я недоволен тем, что ты приносишь чужие постели в нашу. Не секс, нет, на это мне плевать. Но миллионы твоих стонов, которые ты отдаёшь другим. Я недоволен тем, что ты ищешь счастья без меня. Я недоволен, когда ты находишь. Я недоволен тем, что в твоём сердце нет места никому. А ведь я так давно хочу жить в нём. Пусть и несколько миллиметров, но мне так хотелось бы занимать их в твоём сердце, ведь ты давно уже поселился в моих костях. Я недоволен всем тем, что у нас есть и чему никогда не быть. Я хочу больше, больше, больше. Иркутск многое мог бы ему сказать. Действительно, многое. Но не стал. – Ты можешь спать с кем хочешь, – вместо этого произнёс он спокойно. Голос даже не дрогнул от ярости, разрывавшей его вены. – Но не делай меня свободным членом. Находиться рядом он больше не мог и не хотел. В туалет или номер пойти не мог – Руслан пойдёт следом. Или не пойдёт, что ещё хуже. Поэтому он ретировался к соседнему столику и пригласил Тюмень на танец. Ему никогда никто не отказывал. А вот он отказал Руслану как будто впервые.