Ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела!

Не то чтобы Коля был глупым или непроницательным, или недальновидным, или наивным, или… Ну, в общем и целом, он был довольно высокого мнения о своих умственных способностях, хотя и старался сильно не задирать нос. Всё-таки выскочек никто не любит. Он это понял, когда словил коллективную неприязнь в Сибири, едва Москва сделал его центром округа в обход Красноярска, Омска и даже Тюмени – первого сибирского русского города. Коля тогда, конечно, радовался, но завистливые и даже презрительные взгляды омрачали его счастье – всё-таки быть объектом всеобщего недовольства неприятно. А Коля не любил быть неприятным. Иногда, конечно, приходилось, но в основном он старался быть вежливым и обходительным, зная, что как ты к миру, так и он к тебе. Дугар настаивал, что теория эта бред сивой кобылы, но Коля был не согласен. Ему на жизнь грех было жаловаться. С самого детства у него всё получалось как надо, и он считал это чистым везением. Хабаровск говорил, что дело тут скорее в деньгах Москвы, а Омск – в непрерывном труде, но Коля искренне верил в нечто, что Улан-Удэ называл «кармой». Единственное, в чём карма ему насолила – в выборе партнёра. По крайней мере, Омск так считал. Не то чтобы Руслан был его настоящим партнёром. Коля полагал, что этот термин вовсе не стоит использовать в отношении Енисейского. Скорее это слово можно было назвать мягким эвфемизмом по отношении к другому слову, которое Красноярск ненавидел ещё сильнее. Возлюбленный. Коля даже в собственных мыслях опасался называть так Руслана. Отчего же не бояться? Его колдовские глаза, чарующая красота и способность привлекать кого угодно одним взмахом ресниц нисколько не опровергли детскую теорию Новосибирска, считающего, что Красноярск занимается оккультными науками. Колдует, проще говоря. Может он и мысли читать умеет? Хотя тот факт, что Руслан повёл его в сторону туалетов, лишь доказывал, что он не слышит, как сильно Коля не хочет идти туда, ловя на себе издевательские взгляды, знающие, за чем Енисейский ведёт его. Если слышит, то было весьма жестоко с его стороны запихнуть Колю в комнату и закрыться изнутри. Руслан толкнул Колю к стене и прильнул к нему гибким, стройным телом, после чего вышиб последние остатки сопротивления уверенным поцелуем. Возможно, он всё же слышит мысли. Коля так не хотел. Вернее, хотел, но не так. Он слишком давно мечтал об этом, грезил, продумал тысячу вариантов как это случится, и вовсе не рассчитывал, что Руслан украдёт его первый поцелуй таким образом – в туалете, без единого нежного слова и с возрастающей в кипящей крови похотью. Не то чтобы Коля сильно сопротивлялся, обнимая свой прекрасный Красноярск, прижимая его по-кошачьи изогнувшееся тело ещё ближе и перехватывая инициативу в этом грязном поцелуе, но всё-таки мечтал изначально не об этом. У Руслана были очень мягкие и настойчивые губы, красивая шея, которую он с готовностью подставлял под поцелуи, гибкое, приятное на ощупь тело, беззастенчиво к нему прижимающееся, и ловкие пальцы, уже пробравшиеся под пиджак Коли и расстегивающие пуговицы на рубашке. Его поцелуи были острыми – кусачими, с зубами, хитрые, обезоруживающие. Они не оставляли шанса думать, не допускали возможности сопротивляться. Коля, на самом деле, не очень хотел сопротивляться. Если честно, сопротивляться Красноярску он никогда и не умел. Коля сам не помнил, когда полюбил Руслана. Когда впервые почувствовал, как при одной мысли о нём организм начинает активно вырабатывать серотонин. Как впервые ощутил ревность, глядя как Енисейский с довольной улыбкой принимает от Ангарского поцелуи. Как впервые проснулся и осознал себя разгорячённым и донельзя возбуждённым от тёплого сна, в котором Руслан так улыбался ему и с удовольствием принимал его поцелуи. Руслан похож на лису. Вот такое банальное умозаключение приходит Коле на ум, когда Красноярск игриво улыбается и ловко скользит по его телу вниз, стаскивая с него брюки вместе с бельём. Рыжий, хитрый, такой красивый. Опасный. Коля не помнил, как полюбил Руслана и при большом желании не мог вспомнить за что. Другие города Енисейского не больно жаловали. Омск ему и вовсе говорил по двадцать раз в неделю, какое он хамло и грубиян. Коля объективно оценивал ситуацию и понимал, что Руслан действительно не тот тип партнёра, о котором мечтаешь. Слишком много острых и обидных слов, слишком много независимости и безответственности, слишком много партнёров и бесчувственности. На него нельзя положиться. С ним не построишь ни отношений, ни любви, ни семьи. Дугар, на взгляд Коли, пытался, но то, что было у них с Енисейским, семьёй можно было назвать с очень большой и извращённой натяжкой. Никаких объективных причин быть влюблённым в него Коля не видел. Но как же он был влюблён. Именно поэтому смог остановиться, когда Руслан опустился на колени. – Может, хотя бы в номер пойдём? – задыхаясь, спросил Сибиряков, откинувшись на стену, к которой его прижали. – Зачем? – Руслан выглядел абсурдно удивлённым, стоя на коленях между раздвинутых ног Коли. – Ты уже голый, готовый… Коля тяжело сглотнул, стараясь игнорировать собственный качнувшийся член, едва не ударивший Руслана по губам, и поспешно наклонился, мягко поднимая Енисейского на ноги. – Просто я думал всё будет не так. – А как? – Руслан ухмыльнулся, скользнув ласкающей рукой по его торсу и остановившись на члене. – На шёлковых простынях и в лепестках роз? – Коля тяжело охнул, чувствуя первое движение нежной руки. – Я сорву твой цветок и сделаю предложение в полночь? От Руслана тяжело пахло алкоголем, сигаретами и возбуждением. Коля читал, что когда у мужчины сильная эрекция, запах из его рта похож на запах его семенной жидкости. Он не знал, правда ли это, поскольку никогда не пробовал её на вкус, но от Руслана пахло приятно. Хотелось его целовать – глубоко, мокро, долго. Но не здесь. Не так. – Не в туалете же… – тихо прошептал Коля, когда Руслан навалился на него всем телом. Он был ниже, тоньше, но лёгкие движения его руки заставили Колю отказаться от сопротивления. – Бывал в местах похуже, – тонкие губы оставили на его челюсти мокрый поцелуй. – А тут чисто, я бы даже сказал стерильно. И раковина есть, если вдруг захочешь побыть жёстким. Коля распахнул глаза и перехватил его запястье, заставляя замереть. Игривая улыбка Руслана исчезла, оставляя на лице выражение недоумения. Ситуация-то, как сказал бы Челябинск, идиотская. Вот он стоит на свадьбе Москвы и Санкт-Петербурга, в шикарном отеле, в сверкающем чистотой туалете, со спущенными до щиколоток штанами, с эрегированным пенисом, а перед ним потрясающе красивый мужчина, в которого он влюблён уже, кажется, вечность, с пылающими щеками, блестящими глазами и губами, просящими поцелуев. Он рядом. Он хочет его. А Коля отчего-то чувствует, как внутренности сжимаются и в груди неприятно тянет. – Ты совсем меня не любишь? – шепчет он едва слышно, не совсем уверенный, что задаёт вопрос. Руслан хмурится из-под рыжей чёлки, в его лиственно-зелёных глазах пробуждается уже такое знакомое выражение. Злость. – Я никого не люблю, – говорит он, и пытается нагло ухмыльнуться. Коля отпускает его запястье. Руслан больше не делает попыток прикоснуться к нему, даже отступает на шаг. Коля наклоняется за брюками и бельём, поспешно надевает их и трясущимися пальцами засовывает ремень в шлевки. – Мы оба знаем, что это не совсем так, – бурчит он, не очень-то надеясь, что Руслан его услышит, но держать разрывающие грудь слова очень тяжело. Енисейский смеётся и опирается поясницей о раковину, складывая руки на груди. – Ты ещё такой маленький. Коля чувствует, как тянущая боль в груди разрастается, превращаясь во что-то, отдалённо напоминающее ярость. С ним всегда так. Никогда не угадаешь: к сердцу прижмёт или на хуй пошлёт. Обычно у Коли получается игнорировать эти выпады и болезненные уколы, но сейчас он влюблён, возбуждён, а объект воздыхания выбрал неудачный момент для реализации стервозной натуры. – Будь старшим, объясни, – почти рычит он в ответ, упрямо вздёргивая подбородок. Руслан снова улыбается. У Коли всё ещё немного плывёт перед глазами от алкоголя, возбуждения и разочарования, но он видит, как на лице Енисейского мелькает выражение, которое нормальные люди назвали бы сочувствием. Не то чтобы Красноярск был нормальным. – Ты не любишь меня, малыш, – тянет он с улыбкой, и впервые в жизни Коля чувствует, как ему хочется кого-то ударить. – Будешь рассказывать мне, что я чувствую? Улыбка у Руслана всегда такая. Издевательская. Как будто он лучше тебя во всём. Обычно Коле не требуется много времени, чтобы поверить в это, и он этой улыбкой просто любуется. Потому что Руслан действительно самый лучший. Самый красивый, самый волнующий, самый-самый. Руслан знает свою власть над ним. Коля бы хотел сказать, что он ею не пользуется, только это совершенно не так. – Буду, – спокойно отвечает Енисейский. – Потому что любовь – это не дофамин или какая-то другая херня из твоих учебников. Не всё можно определить химией. Коля помнил, как впервые признался ему. Запинаясь, путаясь в терминах, отчаянно краснея, со сжавшейся глоткой. Руслан тогда смеялся. Беззлобно так. Даже не обидно. Заигрывал с ним, пока Иркутск глаза закатывал. Коля даже духом воспрял. Новосибирск вообще был оптимистом в отношении Красноярска. Отчего-то никогда не сомневался, что пройдёт пара лет – плюс/минус сотня – и Руслан всё осознает, и они будут жить долго и счастливо. Не мог представить причины, по которой это предсказание не сбылось бы. Но в этой просторной туалетной комнате ему почему-то казалось, что его «долго и счастливо» идёт под откос. – Откуда тебе знать? – огрызнулся Коля довольно грубо, заставляя улыбку исчезнуть с лица Руслана. Чарующие зелёные глаза словно заволокло холодом. – Я знаю, как выглядит любовь. Тянущее чувство в груди лопнуло, образовывая непривычную, засасывающую все хорошие эмоции, болезненную дыру. Конечно. Знает. Как не знать, когда эта любовь всегда рядом? Живёт с тобой в одной квартире, спит в одной постели. Трахает тебя. Целует при всех без стеснения. Любит так, что Коле иногда сетчатку жжёт от взгляда на них (не то чтобы это было возможно с физиологической точки зрения, но иногда ощущение соответствующее). – Почему ему ты позволяешь, а мне нет? – он слышит в своём голосе обиду, но ничего не может с собой поделать. Зависть и ревность, которые он всегда тщательно подавлял, рвутся наружу. – Чем я хуже? Почему со мной нельзя также? У Руслана дёргается щека, как будто от нервного тика. Он жуёт нижнюю губу, окидывает Колю – всё ещё в расстёгнутой рубашке, но уже без эрекции, натягивающей брюки, – холодным взглядом. Коля не надеется, что он ответит. Но он отвечает. – Потому что он говорит мне, что я прекрасен, зная наизусть каждый мой гадкий шрам, – говорит он спокойным, ровным голосом, как будто не выпил и капли алкоголя и не собирался пять минут назад заняться сексом прямо в туалете. – Он не держит меня на коротком поводке, потому что знает, что я вернусь к нему в любом состоянии и всегда буду хотеть его, как никого другого, – эти слова болезненно пульсируют в груди Коли, но Руслан и не думает замолкать. – И он не ждёт от меня клятв верности, потому что их не будет, но я не смогу уснуть, пока не услышу его сердцебиения под ухом. Он не подумает оставить меня, чтобы испытать, потому что знает – я буду молчать, терпеть, но поползу по битому стеклу, стоит ему позвать. И он не хочет слов любви, потому что я их не произнесу, но сожгу Сибирь дотла, если он захочет узнать, как горит моё сердце при взгляде на него. Коля видит, как с последним выроненным словом на пол падает и разбивается надежда на «долго и счастливо». – А говорил никого не любишь. Коля выходит из туалета быстрее, чем услышит ещё одно болезненное слово в свой адрес. Не то чтобы Руслан его когда-нибудь по-настоящему оскорблял, но только что – намеренно или случайно – он причинил такую боль, что Коля с трудом может идти. – Коленька? – слышит он мягкий голос со стороны умывальников. – Что с тобой? Он видит перед собой Вову. Его милое, взволнованное лицо в обрамлении тёмных кудряшек, его ищущие голубые глаза. Он, видимо, мыл руки только что, его ладони мокрые, когда он берёт Колю за запястья, с порозовевшими щеками разглядывая распахнутую на нём рубашку. Дверь за ними открывается и выходит Руслан. Он бросает на них незаинтересованный взгляд и ведёт плечом. – Там свободно. Вова выпускает его руки и отступает на крохотный шажок. Отчего-то это расстояние кажется Коле болезненным, ведь на внезапно побледневшем лице Приморского мелькает что-то уязвимое, тут же скрываемое тёмными кудрями. Руслан спокойно проходит мимо них и склоняется над умывальником, намыливая ладони. Вова не поднимает на Колю взгляд, потупившись в пол, и у него, кажется, слегка дрожат губы. – Там свадебную клятву скоро читать будут, – тихонько говорит он, будто хочет заполнить прерываемое музыкой и шумом воды из-под крана молчание. – Я, пожалуй, пойду. Он уходит быстрее, чем Коля успевает что-то сказать. Хотя ему, честно признаться, и сказать нечего. Друг застал его за тем, чего он не делал. Стоило ли оправдываться? Зачем? Он ничего плохого не совершил. И отчитываться перед Вовой не обязан. Правда же? Тогда почему на его семнадцатилетнем лице была такая обида? Почему Руслан послал ему такую понимающую ухмылку, когда уходил? Почему Коля чувствует себя так, будто беспросветно лажанул где-то? У Коли нет ответов на эти вопросы. Что плохо. Он не любит, когда какие-то волнующие его вещи остаются в подвешенном состоянии. Он моет руки скорее по привычке, чем из надобности, и выходит из уборных в зал. Свет уже приглушили, а женихи замерли в овитой цветами арке, держась за руки. Все гости сидели, поэтому Коля незамедлительно упал за первый попавшийся стол, не желая привлекать к себе внимания. Разумеется, теория вероятности сыграла с ним злую шутку и его соседом оказался Вова. Он бросил на него непонятный взгляд и повернулся к арке, где Москва уже взял микрофон, распрямляя сложенный листок. – Когда мы составляли список приглашённых на свадьбу, я понял, как мало у меня на самом деле друзей, – начал читать Михаил Юрьевич, хотя Коля мог бы поклясться, что тот почти не смотрит в листок. – Это всё-таки участь столицы, не нравиться всем, потому что ты начальник, богач и завоеватель. Я хотел сначала расстроиться, но затем понял, что не стоит. Ведь у меня есть лучший друг, – Михаил Юрьевич совсем отложил листок. – Это ты, душа моя. У нас нет общих интересов, ты любишь Чайковского, а я никого не люблю, но ты понимаешь меня, как никто другой. Ты смотришь на жизнь также, как я, а это дорогого стоит, ведь ты никогда не осуждаешь. Ты всегда рядом, – Коля услышал, как Вова справа от него шмыгнул носом. Глаза Санкт-Петербурга в свете рамп сияли. – Ты даришь мне свою любовь и заботу, даже когда весь мир ненавидит меня. Не знаю, как я жил до того, как ты появился. Всё пытаюсь вспомнить, но понимаю, что те года слились в одну бесконечную погоню за… даже не знаю за чем, – Михаил Юрьевич как-то странно рассмеялся, заставляя Александра Петровича улыбнуться. Коля выпучил глаза, глядя как по щекам Санкт-Петербурга текут слёзы. – А ты заставляешь меня чувствовать жизнь. Счастье, желание возвращаться домой, даже боль. И я люблю тебя за это. И клянусь, что буду любить всегда, моя ненаглядная столица Российской Империи. Раздались щедрые аплодисменты. Александр Петрович утёр свободной рукой слёзы, второй крепко держась за ладонь Михаила Юрьевича. К своей клятве он листок не достал, но ему потребовалось довольно много времени, чтобы взять себя в руки и срывающимся голосом сказать в микрофон: – Ты знаешь, о людях иногда говорят, что они созданы друг для друга. Я долго думал созданы ли мы, и пришёл к выводу, что нет, – Вова вздёрнул поникшую голову так резко, что Коля забеспокоился, как бы он не сломал шею. Сам Михаил Юрьевич, кажется, тоже знатно удивился, но Александр Петрович словно и не замечал, глядя на него своими сверкающими серыми глазами. – Ты был создан для России, для объединения всей нашей необъятной страны в могучую сверхдержаву. А я да, – нежная улыбка, которую Коля никогда не видел на губах Руслана, легла на тонкие губы Санкт-Петербурга. – Я был создан для тебя. Чтобы любить тебя и заботиться о тебе, когда никто не может. Чтобы охранять твоё сердце от всех, кто захочет разбить его. Чтобы получать твою нерастраченную любовь тысячекратно, ведь никому в мире не посчастливилось узнать, какое у тебя нежное сердце. А мне посчастливилось. Поэтому я не удивляюсь, что ты выбрал меня. И сегодня я клянусь всегда выбирать тебя. Даже когда ты не прав, даже когда весь мир против. Я всегда буду выбирать тебя. Как только заиграла музыка и Москва с Санкт-Петербургом утонули в нежном поцелуе, Коля совершенно механически нашёл глазами сидящего в нескольких столах от него Руслана. Красноярск почти лежал на плече Иркутска, что-то нашёптывая ему в ухо. Дугар ухмылялся, продолжая аплодировать новобрачным, а Руслан обнимал его за талию и игриво стрелял глазами. – Он просто дурак, Коленька, – тихо сказал Вова, когда женихи вышли на центр зала и закружились в танце. Коля поймал его быстрый взгляд, устремлённый на Красноярск и Иркутск, и повернулся к Вове. К милому, тихому и доброму Вове, который с ним всегда так приветлив, который звонит по новосибирскому времени по вечерам и спрашивает, как прошёл его день, который так радуется, когда у них появляется лишний денёк для встречи, который в его объятиях всегда такой маленький и нежный, как котёнок. Который стал таким грустным, когда увидел их с Русланом. У которого такие красивые голубые глаза. Которого Коля, как бы ни хотел, и вполовину так не любит, как Руслана. – Хочешь потанцевать?