morning after

Тоби до боли закусывает палец, пока хаотично пробегается взглядом по тому, какой справочный материал предлагает ему учебник и какой вывод из предоставленной ему информации он может изложить на листе бумаги. Но вот только мысли были далеки от постулата Гюйгенса, а в ладони невозможно было и ручку простую удержать — она дрожала, а если он и пытался ею за что-то ухватиться — так это «что-то» тут же либо валилось с грохотом прямо на пол, либо не успевало, потому как Тоби, не рассчитывая сил, тут же ломает это «что-то». Фронты падающей волны, направление вектора... Фронты преломленной волны... Дифракция волны по Гюйгенсу. Боже, нет, не срабатывает. Он захлопнул книгу так резко, что задребезжали стекла на окне. Пыль с подоконников заполонила собой воздух. Тоби аккуратно уместил книгу на книжной полке и постучал пальцами по деревянной поверхности рабочего стола. Достает из кармана джинсов — а ведь мог их давно снять, в квартире жарко! — телефон, начинает остервенело тарабанить пальцами то туда, то сюда. Сначала отписывается нейтральными «привет» и «извини, замотался, как-нибудь в другой раз» Мэри Джейн, потом мягко отшивает Гвен, когда та зовет его в бар завтра вечером. Говорит, мол, там превосходно исполняют джаз — слушать можно, да и напитки приемлемые. Только вот если и пить, то в строгом соответствии с заповедями. Одна из таких гласит: «если чутье подсказывает, что все скатывается в задницу — слушайся голоса совести». Именно ее Тоби зачастую использует на практике. Разве что только она, как он пытается себя убедить, имеет вес. Входная дверь скрипит, и в каморку буквально вваливается некое «тело», все мокрое, грязное, в пропитавшейся кровью футболке; «тело» пытается наладить контакт с Тоби, выставляя свою ладонь в хиппарском «всем пис», а сам Тоби только одного и хочет — приложиться лбом обо что-то твердое и отключиться, а потом и не включиться обратно. Думает, Господи, за что это все? «Тело» теперь остается стоять на месте, чуть, правда, пошатываясь, но, естественно, хватает его ненадолго. Благо, у Тоби хорошая реакция — он появляется ровно в момент, когда «тело» могло бы все же свалиться и растянуться на полу. Руки Тоби привыкли к тяжести. В том смысле, что когда-то давным-давно «тело» приходилось растаскивать по всему Нью-Йорку — от мелких трущоб и полей до сплошь забитых улиц прямо по заасфальтированной дороге под строгим взглядом патруля. Иногда «тело» было собрано, а иногда — разобрано, и приходилось собирать куски прям по всей улице. Жить будет, думает Тоби. Ведь Эндрю — но все же «тело» — как чертов кот. У него девять жизней, восемью из которых он уже распорядился, если фигурально, «по-распиздяйски». Но прийти к такому умозаключению вслух было позволительно разве что в пределах стен — хлипких, однако; звукоизоляция тут умерла на первых стадиях — этой халупы. В культурном же обществе это звучит так: «неразумное потребление нерастраченной жизненной энергии». Но, наверное, Тоби — единственный в их тандеме, у которого мозги варят и в критический момент. Даже тогда, когда их неплохо было бы достать и законсервировать, отложить в морозильник — и с облегчением вздохнуть, поняв наконец, что мозгоебле придет конец, потому что ебать уже просто нечего. Но Тоби сейчас не просто жертвует начинающими разложение клетками мозга, но и просто, как будто бы впервые, интересуется: — Как прошел день? Эндрю вздыхает, опускает голову — волосы спутанные, грязные, сальные, а Тоби все равно запускает в них свои пальцы и гладит, гладит и гладит, пока «тело» в его руках просто не сокрушается и не произносит избитое: — Хреново. Конечно, хреново. А могло быть иначе? Но о терпении Тобиаса Паркера можно было слагать легенды — даже когда тот выглядел так, будто в его власти созвать весь Ад и Рай на землю из простых смертных, он никогда не терял концентрации и говорил нормальным, ни разу не дрогнувшим голосом: — Переживешь. Еще как переживешь. Ты великолепный. Эндрю шипит от прострелившей боли в боку. Где-то там открытая кровоточащая рана, она свежая и все еще сочащаяся горячей кровью. Парень откидывается на грудь Тоби, а тот буквально ложится на пол. Твердо, холодно, нисколько не приятно — и он дает об этом знать и Эндрю, оттягивая его за его непослушные темные вихры. Тот не реагирует. — Губы сохнут. Трескаются. Мне бы... — едва слышно стонет он. Когда Эндрю затихает, Тоби бережно, с ювелирной аккуратностью помогает тому приподняться, затем аккуратно укладывает его на кровать — тот вжимается в спинку, дышит приоткрытым ртом, но улыбается — устало и изможденно. Впрочем, Тоби не доводилось наблюдать альтернативы. Он подносит стакан с водой — за которую, кстати, следовало бы заплатить в ближайшую неделю — к губам Эндрю, гладит его подбородок, пока тот глотает жидкость. Когда Эндрю делает последний глоток, Тоби садится рядом с ним и шумно вдыхает пыльный и горячий воздух, смахивает прилипшие к потному лбу пряди. — Ты голоден, — он не спрашивает, он не рассуждает вслух, он просто констатирует очевидный факт и опускается своей грузной — ей-богу, там чего только нет — головой на плечо Эндрю. — В запасе есть кое-что. — «Кое-что» — это что? — Что-то, за что я должен был быть благодарен, но по какой-то причине таковым не являюсь. Со стороны Эндрю послышался смешок. — Печенье Урсулы? — Печенье Урсулы. Тоби сцепляет их пальцы в замок — так приятно ощущать реальность под слоем вечной иллюзии. — Да это ж... еда богов. — Тогда дерзай. Они там же, где ты прячешь от меня свои заначки, думая, что я ничего не замечаю. Эндрю впился ногтями в пальцы Тоби, но тот просто устало хмыкнул. — Вот же черт. — Еще какой. — Ты не подумай, я уже больше не... — Верю. С деньгами у этих двух всегда было туго. Разве что поначалу, когда оба питали надежду еще хоть на какое-то будущее, пользовались своим инстинктом самосохранения: один развозил пиццу — и редко когда довозил, но ему везло, потому что потребителям зашел образ бедного студента, и они платили, причем платили с такой неуместной вальяжностью и мишурой, что Тоби не раз подумывал о том, что ему очень хочется плюнуть в лицо одной из десятков таких офисных дамочек; другой был нанят фотографом за пятьдесят баксов за все про все, раз пять на дню оказывался уволенным, а потом снова «приволенным» — у редактора там свое мировоззрение, поэтому жалобы на него сошли на нет на своей ранней стадии. И ничего — все были довольны, пока одного не уволили за то, что их компания дает гарантию доставки в течение двадцати девяти минут —дебилизм какой-то, рискованный маркетинговый ход, — а другой просто считал, что фотография — отстой, и что вертел он это ваше издательство на... хотя и он, на самом деле, тоже был уволен, только на сей раз уже по-настоящему. Эндрю не рассказывал еще об этом, кстати. Самое время. Спустя всего-то пару месяцев. Трахаться они, кстати, начали тоже спустя всего-то пару месяцев. Просто один раз Эндрю ввалился в хату — такой же измученный, уставший, а еще и беднейший из беднейших, точно так же упал в эти жаркие дружеские объятия, и, в общем-то, все — и закрутилось. Тоби слышит, как Эндрю хрустит печеньем, и озаряет чужой светлый ум чудесной новостью: — Пришло письмо из вуза. Меня отчислили. Тот давится. — Ну и дела. Тоби пожал плечами. Под его весом заскрипела кровать — возможно, это последний раз, когда он может себе позволить услышать этот скрип на законных основаниях. — Если Диткович узнает, тебе хана. Эндрю доедает остатки печенья, слизывает масло с пальцев — и причмокивает. Наслаждается, экий чертенок. — А мне его трущоба на хер не сдалась. — А ему на хер не сдался ты. Он на хую вертел твои «у-у, замок сломанный». Резонное замечание. Но пока судьба позволяет распорядиться ее грошами хоть сколько-нибудь еще, Тоби позволит себе такую наглость. Он жестом подзывает Эндрю к себе, и тот охотно тянется к нему — смеется, весь исцарапанный, по-прежнему грязный, но когда Тоби тянет его за руку к себе, усаживая на колени, он чувствует, как пульсирует в нем жизнь, как кровь кипит по-новому. Он касается его лба своим и легонько, дразняще прикладывается губами к чужим — и тут же отстраняется, не позволяя насладиться, заставляя желать и требовать большего. — От тебя пахнет молоком, — внезапно заявляет Эндрю, и есть в этом тоне что-то... неоднородное. Тоби никогда не лжет, и этим бьет в самое незащищенное: — Допустим. — Она снова поила тебя молоком. — И едва не кончила просто от того, что я ей позволил это сделать. Тоби трется носом о чужую щеку, спускается ниже — целует ключицу, проходится по коже, на которой уже практически сошли ссадины с прошлого месяца, и смеется. — Ты все равно незаменим. Я тебя из-под земли достану. Ладони зарываются в волосы, прижимают к себе, да поплотнее — надо же ведь ощущать, что и как тебя связывает с реальным миром, и насколько долго это может продлиться. Ревность Эндрю на вкус... вкусная, ничего не скажешь. Он человек эмоции: он вспыхивает внутри, накаляется до предела — и Тоби упивается этим пламенем, пьянеет просто от ощущения того, что кто-то нуждается в нем до такой степени, что готов выть в голос — и, если бы Тоби мог это услышать, он бы слушал и слушал это до тех пор, пока не растерял бы возможности слышать и воспринимать услышанную информацию. Его ладони ложатся на бока Эндрю, тот сдавленно охает, пока Тоби в темноте пытается нашарить задние карманы его джинс — и, господи, он словил джекпот. Когда он нащупывает в одном из них скомканные купюры, он смеется, откидываясь тому на грудь. — Да блядь, — чертыхается Эндрю, стиснув зубы. — Доверяй, но проверяй. — Мне... ну, это... в общем, то, что осталось после моей карьеры фотографа. Да. Тоби выпускает банкноты и запихивает их уже себе под рубашку, прямо там, где у особи женского пола была бы грудь. Только вот у этого кадра не было груди, и этот кадр не особь женского пола, и пока не планирует переходить в нее — разве что вот только это маленькое различие, несостыковочка. — Ты бы еще додумался их себе в трусы запихнуть. — Это должен будешь сделать ты, а не я. Что бы это ни значило, думает Эндрю, это будет однозначно весело. С Тоби всегда весело, на самом деле. Ну, и самую малость стремотно. И Тоби будто видит его насквозь, хотя обычный смертный не наличествует рентгеновским зрением: — Не бойся. И накрывает губы Эндрю своими. Уже по-настоящему. И это «настоящее» уже приобретает смысл и форму, и на это «настоящее» невозможно не повестись. — Дай, я раны обработаю. И вот так всегда: ночь такая тягучая, странная, а Тоби такой противоречивый — ласков и нежен, учтив и добр, но что-то за этой ширмой таится и посматривает на Эндрю сверкающими глазками, отплясывает танец чертей и сводит с ума. Пропитанная спиртом ватка, приложенная то там, то тут, то здесь, между прочим, отрезвляет — такое явление можно пронаблюдать, стоит лишь услышать, как Эндрю шипит и корчится от нежеланных ощущений. Ладонь Тоби успокаивающе гладит его лицо, очерчивает скулы, а губы в невесомых поцелуях скачут то туда, то сюда, то обратно — в общем, сейчас это уже терпимо. — Но тебя все же отчислили. Что ты будешь делать? Они лежат вместе на этой скрипучей кровати. Эндрю — на груди Тоби, почти сопит, но время от времени все равно что-то выдает; Тоби, который смотрит в потолок и считает трупы пауков на пластах паутины. — Бежать отсюда на хрен. А что еще делать? Падать в колени Дитковича — и отсосать ему за это? Нет, ну... он любопытный тип. Говорил как-то, что по молодости много чего попробовал, а вот прибегает ли он к опыту прошлого сейчас — это вопрос открытый. — На чей это? Эндрю это, естественно, не нравится. — Фигура речи, Паркер. А Тоби это заводит. Его ревнуют по самой дебильной причине — и он от этого кайфует, едва ли не бьется в экстазе от дурманящего ощущения. Но все же не позволяет себе биться — он тут стержень, терпение, воля и мозг. И приложение к Эндрю сверху, но это уже детали. Нью-Йорк за окном утопает в неоне. Они живут так высоко, так высоко — и Тоби ощущает отзвук шумного и беспокойного города у себя в сердце, вслушивается в этот бешеный, но такой бессмысленный ритм. — Веришь во вторые шансы, Пит? Они редко вспоминают про свои первые имена, но если и вспоминают, то не без гордости. — Я верю в жизнь и в то, как она идет... Пит.

—

По какой-то причине, когда Тоби просыпается, он слышит городскую тишину. И только Эндрю, стоя у плиты и переворачивая яичницу, выносит вердикт: — А вот и утро.