morning after

Урсула подпирает ладонью щеку и с нескрываемым удовольствием зыркает на Тоби, который шарит по учебнику физики в надежде на то, чтобы хоть как-нибудь утвердиться в своей роли... репетитора. Да. Именно репетитора, потому что с пиццы его уволили. Бесстыдники. Вандалы. Падение норм морали! Тоби чертыхается про себя и, вроде как, старается возвать к темной силе тише, но острый слух Урсулы не оставил это без внимания, и та подчеркнула очевидное: — Нервничаешь. И у того просто валится из рук этот самый учебник. Прям к чертям, прям в преисподнюю. Но, впрочем, ладно — в присутствии младшей Диткович он может позволить себе отстраниться от профессионализма. Ну, если такой хоть когда-нибудь имелся, ибо опыта у него особо никакого не было, потому как привык работать в гордом одиночестве — неважно как, неважно где. Ну, бывало, Эндрю наблюдал за ним, ржал иногда — и жевал печенья, которые, кстати, таскала — и все еще таскает — Урсула! Кстати о нем. Опять где-то шляется. И одна эта мысль не гарантирует ему покоя. Не снимает подозрений. Они определенно есть — то, как он порой сидит и лыбится, не отрывая взгляда от телефона, наводит на мысли о том, что, скорее всего, противореча всем законам физики (а о них позднее), у Эндрю материализовалась вторая жизнь, в которой Тоби исполняет лишь роль второго плана, если числится в списке актеров вообще. Ну, было бы не так обидно, если бы он оказался хотя бы в массовке. — Что-то случилось? Ты в порядке? — ясное дело, что в конкретный момент ее вниманием владеет отнюдь не Мартенситное, как его там, превращение. Учтивая такая. Всегда была. Заслуживал ли это Тоби? Ну, ему льстило, что о нем заботились, бескорыстно и беззаветно. От этого на душе теплело, безусловно. Тоби потянулся к своему телефону, причем его разблокировка далась ему отнюдь не сразу — пальцы дрожали, попадали мимо нужных цифр, если вообще куда-то попадали. Глядит — уведомления пусты. За исключением рассылок различных, конечно. Пополнить счет надо, к примеру. Вот, очередной интернет-магазин предлагает скидки — аж целых десять процентов! Превосходно, конечно, очень информативно, только вот с оператором ведь не поболтаешь, равно как и продавцов с того же Амазона на диалог раскрутить. И тут он серьезно подумывает о том, чтобы «завести» Алексу — сейчас голосовые помощники пользуются спросом. — Он... не ответил? Тоби крайне неловко от того, что весь учебный процесс то и дело за последние полтора часа сводился к тому, что он аки какой-то параноик все лезет и лезет в телефон, выходит на балкон и внимательно смотрит, а не появилось ли на горизонте знакомое «тело». Но «тело» ведь не то что не появилось — оно и не отписалось вовсе! Он сдается и вздыхает. Мотает головой, а та по-прежнему улыбается. Уже, правда, не слишком радостно, но ей это удается хотя бы как-нибудь. — И где же он может быть? Вот это она спрашивает уже тогда, когда довольно уверенно выхватывает — да он и не почувствовал как-то — из рук Тоби учебник, кладет его на стол и уже через какое-то время стоит у чайника, который вот-вот закипит. Тоби с ответом не торопится: сначала ждет, когда она разведет им чай. Себе — с ромашкой, ему — зеленый, как ни странно, да еще и строго с двумя ложками сахара. Как-то совсем проще становится, когда по телу разливается приятное тепло — этого особенно не хватало, потому что, так как он давно не платил за отопление, он все это время трясся в ознобе, хотя и закутался в свое старое черное пальто — и оно не спасло его, не сумевшее противостоять суровой срединности февраля-месяца, которая, увы, напоминает о себе постоянно, особенно глубокой ночью. Но ночью-то, однако, не так холодно. У него всегда под боком есть Эндрю, а Эндрю — он же теплопроводный, у этого существа обмен веществ не нарушен. Молодой и полный сил, он сейчас точно где-то шатается, вдоволь насыщается второй жизнью — сам себе режиссер, которого, видать, не прельщает актерская игра самого Тоби. — Очевидно, что он там, где нет меня. — Давай рассуждать: какое место избрал Эндрю, но которое не избрал ты? — и хоть она не сильна в физике и в принципе далека от ее понимания, ее логика показалась Тоби безупречной — как бы это ему не аукнулось еще, а то будет прыгать и хохотать, почуявшая победу. Местом, в которое бы вряд ли сунулся сам Тоби (хотя соблазн был, он же не из стали), но на которое бы точно повелся Эндрю, была... эта, блин, младшая дочь капитана Стейси — Эмма. Блондиночка такая, скромница, отличница и будущая студентка Гарварда. И не факт теперь, что девственница — вот здесь уже следует применять теорию относительности. — Господи, Питер, я не могу на тебя смотреть, — Урсула очевидно хочет перетянуть на себя внимание, потому что если Тоби застрянет, то не выстрянет (неологизмы — это не грех), засядет в раздумьях, а уж потом его игра разума точно не доведет его до репетиторства. — Только не наделай глупостей, — ей по итогу не удается полностью вытащить Тоби из анабиоза, а посему она берет его ладонь в свою — бережно, да как же аккуратно, с какой любовью — эх! — и зажимает в ней единственную двадцатку, которую она имела при себе. А ведь он даже, по сути, не заработал ее от слова совсем. — Ревновать — это плохо. Запомни. Так вот, вопрос: пострадает ли в нем хоть какой-то нравственный элемент от того, если он все же позволит себе наглость и ворвется в фильм, где его имя даже в титрах не указано? Впрочем, как карта ляжет. Прежде чем выставить бедную девушку (бедную, потому что процесс образования с таким преподавателем успехом не увенчался), Тоби подходит к ней и целует ее в лоб — утешительный приз, но чтоб совсем не расклеилась. Кстати, тактика без изъянов — она безупречна даже в отношении Эндрю, который куда более тактильный, у которого буквально каждая клетка насыщается кислородом просто от того, что его поминают добрым словом. Но младшая Диткович и «тело» не похожи совсем. Первая воспринимается исключительно как, уж простите Тоби за его цинизм (видать, не выветрилось в нем это еще), предмет интерьера, то, чем можно заполнить пустоту. А вот «тело»... оно позволяет себя трогать, ласкать; оно позволяет руководить процессом и оно просто колеблет в Тоби то, что он считал неликвидом с тех пор, как расстался с Мэри Джейн. И вот этот самый неликвид, несправедливо заточенный в его груди, призывает Тоби к тому, чтобы, ну, для начала, накинуть это несчастное пальто — и выйти. Ах, да. Тобиас, не забудьте шарф. Только вот что-то идет не так, и в руках у него оказываются не бинт с пластырями и еще с чем-то таким, как обычно бывает в отношении с Эндрю, а там по загадочной причине оказывается бутылка виски. А как? Не терзайтесь лишними вопросами. Он залезает на вершину Крайслер-билдинг и своим чувствительным задом, что закрыт за плотной, но не такой уж и надежной джинсой, прижимается прямо к ее холодному низу. Или верху — какая разница, тут ведь тоже работает теория относительности. По-своему, но работает. Солнце уже скрывается. Тоби наблюдает за явлением сквозь янтарь, заключенный в стекле — вот через них хотя бы проходит свет, а в нем, дескать, гостить не желает — боится сгореть к чертям. — Не скучаешь? То ли Тоби совсем размяк и на заходящем солнце обратился в пыль, то ли дьявол действительно явился на его зов. Эндрю, без верхней одежды на нем и в этой самой стремной майке Мотли Крю (он ею, однако, гордится; приобрел на единственные гроши на Ибее — и доволен жизнью!), жмется к нему, хватается за Тоби, словно сейчас задохнется — ему так не хватает этого контакта. — Придушить тебя хочется. Тоби поворачивается к нему, мокрый и озябший, еще и не очень трезвый, хватается за красные щеки и прижимается лбом к чужому — ему сейчас это надо. Им обоим это надо. Эндрю трется носом о его нос — и валит его оземь, прижимая своим телом. Под ними грязный снег скрипит, но не тает — он в сотни раз горячее, чем они сейчас. Тоби обхватывает щеки Эндрю и целует их, обрывисто и нежно, но сам цедит, как будто зачитывает проклятье: — Убить тебя хочу... И он чувствует чужое возбуждение. Свое — тоже. Вопреки всему, он заведен, он жаждет огня, когда сам хуеет от холода. Эндрю трется, постанывает, кусает губу — свою, конечно, и Тоби готов продать душу всем нечистым прямо здесь и сейчас. — Я не против. Бля, домой бы попасть. Только бы...

***

А уж «дома», в их заветном чистилище, неликвид в груди все еще кричит Тоби о том, что он все правильно сделал. И делает сейчас, когда вбивается в податливое тело и ждет спасения. — Энди. «Энди» — он же, кому глаза мозолит, Эндрю — смотрит на него и молчит — и ни капли совести в этих глазах. Шестьдесят миллионов пропущенных, столько же (но помноженных на два) сообщений безбожно были проигнорированы в течение этого дня — и он смеет молчать? Тогда пальцы Тоби смыкаются у основания чужой шеи, ногти впиваются, оставляя красные следы, но не надавливая, не напирая. — Я же придушу тебя. И когда это забвение стало обменным эквивалентом любви? Ладони Эндрю накрывают чужие — и в уголках его глаз собирается влага, и Тоби думает: неправильно. Нравственный элемент в нем раскололся в момент, когда он просто захотел выгрызть себе место в титрах. Он кончает — оглушительно, торжественно. Почти точно так же, как будущее пушечное мясо клянется отвечать головой за Родину на присяге под плач гордых матерей. Боже, автор так перестарался. — Но я же ревную, — но Тоби снова чувствует, как по жилам течет кровь, — прости. Тебе не больно? Он гладит Эндрю по щеке — так нежно, так... как надо, в общем. — Я бы сдох, если бы тебя не оказалось рядом, — честно выговаривается Эндрю, подставляясь под такое целомудренное прикосновение. Неликвид запел. Но потом Эндрю просто тянется к его губам, и Тоби расслабляется. Если бы он поверил в рай, то он бы предстал именно таким: несовершенным, только ему и подвластным. А ведь власть — она ж сводит с ума, этакая химическая реакция.