Ликорис

      [Спустя двадцать один год]       У Нэринэ наступил тяжёлый период. Сначала Чуя этого не замечал, но потом, когда за пару дней до своего девятнадцатилетия, его дочь вбежала в свою комнату вся в слезах, Накахара наконец понял, что что-то не просто «не так», ему с этим «не так» нужно что-то делать, как-то помочь. Потому что безуспешные стуки жены в дверь дочери никакого толку не давали, а то, что девочка не выходила из комнаты уже который день даже для того, чтобы поесть, настораживало.       Всё же, под ночь она вышла, гонимая, видимо, огромным разыгравшимся голодом, смущённо подошла к холодильнику, достав оттуда небольшое яблоко. Чуя, не спавший до сих пор, потому что разбирал проекты учеников, задумчиво отложил бумаги на диван и посмотрел на Нэринэ.       — Может быть, ты поешь чего-то нормального? — небрежно зачесав рыжие волосы назад, он встал, чтобы подойти поближе.       — Мне не стоит…       Она словно хотела сказать что-то ещё, но, так и не решившись, угрюмо помотала головой, вновь тихо убежав в комнату. А Накахара всё же кое-что понял.       Через три дня после этого, в пасмурный, холодный вечер, закуривая сигарету, Чуя выходит на крыльцо дома. И неожиданно встречает сидящую на деревянных ступеньках дочь.       — Сидишь, — коротко резюмирует он, кивая головой. Девушка с грустью поднимает на него взгляд, почти тут же опуская его обратно под ноги. В изрядно схуднувшей руке тоненькая веточка что-то царапает на сером асфальте. — Не холодно тебе? Может быть, принести кофту? Уже не лето всё-таки.       — Уходи, пап, я не хочу разговаривать, — она тихонько всхлипывает, сжимая палочку чуть сильнее.       — Я знаю, тебе было тяжело, и мне грустно, что ты не видишь себя так, как вижу тебя я. Иногда в жизни происходят такие вещи, которые заставляют нас терять себя, и то, что происходит с нами — так невообразимо болезненно, — Чуя садится рядом с ней на ступеньки, печально смотря на развивающиеся по ветру её тёмные волосы. — Я скучаю по твоей улыбке, по тому, как твои глаза освещают всю комнату одним звуком твоего смеха. Я скучаю по тому, как ты принимала то, как ты смотришься в зеркале, не проклиная себя за то, как уродливо выглядишь. Я скучаю по тому, как ты не считала себя неудачницей, потому что все совершают ошибки, у всех нас есть недостатки, и все мы не идеальны. Больно видеть, что никто вокруг тебя, кажется, не видит боли в твоих глазах, но, солнце, я вижу, — он трогает её за плечо, аккуратно, словно боится спугнуть, и она поворачивает голову в его сторону. — Я вижу, как тяжело у тебя на сердце и как утешительна может быть твоя печаль, как твоё сердце боится счастья, потому что оно в конце концов исчезает, верно? Ты не знаешь, какое влияние ты оказываешь на этот мир. Ты действительно вносишь изменения, это что-то такое простое и незначительное, что освещает чей-то мир: это может быть лёгкая улыбка, то, как ты смотришь на вещи, которыми увлечена. Ты украшаешь мой мир. Для меня так много значит, что ты здесь, существуешь. Но я не хочу, чтобы ты просто существовала, ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя живой.       — Пап… — она не чувствует, не видит, но точно знает, что слёзы текут по щекам, что вся боль сейчас утекает вместе с этой солёной водой.       — Ты заслуживаешь того, чтобы вставать по утрам и чувствовать себя хорошо. Ты заслуживаешь того, чтобы что-то чувствовать — чувствовать каждую чертову секунду жизни в этой жизни. Прости за тавтологию, — он слегка усмехается, нежно убирая пальцем скатывающиеся слёзы. Чуя знает, что говорит это ей, своей дочери, но ещё он знает, что обращается не только к ней. — Это душераздирающе для меня, что ты думаешь, что не способна быть любимой, потому что ты есть, а я люблю тебя всеми своими словами, всем своим сердцем и всей своей жизнью.       — Зачем мне каждый раз стараться, если каждый раз я терплю поражение? — девушка тоскливо заламывает брови, вновь вспоминая разбитое сердце. — Он бросил меня. Высмеял, оскорбил, просто убил.       — Любовь пугает, я знаю. Твоё сердце сейчас сломлено, и теперь ты лучше поскорее оцепенеешь, закуёшь его, чем почувствуешь что-либо снова. И мне больно, от того, что ты думаешь, что не заслуживаешь любви. Я знаю, ты так думаешь, — Накахара гладит её по голове, ласково пытаясь отогнать все тёмные мысли из её души. — Но ты действительно заслуживаешь любви, пожалуйста, прости себя, это не твоя вина, что вы расстались. Ты неплохой человек, ты заслуживаешь того, чтобы с кем-то поговорить, ты заслуживаешь того, чтобы тебя выслушали. Я слушаю. Ты можешь сказать мне, что не так — это всё, не правда ли? — мужчина подаётся вперёд и обнимает её. — Ты важна. Ты достойна всего. Тебя любят. Ты заслуживаешь всего хорошего. Ты заслуживаешь, чтобы кто-то тебя выслушал. Ты заслуживаешь того, чтобы есть и пить. Ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя живой. Ты заслуживаешь улыбки. Ты заслуживаешь объятий. Ты заслуживаешь быть той, кем хочешь быть, потому что ты заслуживаешь того, чтобы с тобой происходили хорошие вещи и чтобы у тебя была полноценная жизнь. Ты мне так дорога. Я хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной, я хочу, чтобы ты продержалась ещё очень-очень долго, потому что ты так много значишь для меня, потому что я не позволю тебе разочароваться в себе, — Чуя отстраняется, крепко держит её за плечи и смотрит в глаза. Он пытается найти в них его отражение. — Я хочу, чтобы ты поняла, что ты не должна отказываться от себя, потому что ты заслуживаешь хорошей жизни. Я хочу, чтобы ты оглянулась назад, на то время, когда ты была совсем ребенком: ты не сдавалась, когда впервые попробовала плавать, ты не сдавалась, когда уставала ходить и падала. Ты никогда не разочаровывалась в себе, ты всегда продолжала двигаться вперёд, так почему же ты не можешь сейчас?       — Я устала, — так просто отвечает она, пряча слезливый взгляд в зелёной траве.       — Ты устала, но оглянись на свои глаза в прошлом, которые раньше были полны надежды, оглянись на те мечты. Не позволяй себе упасть, ты заслуживаешь лучшего. Мы оба будем сражаться, я буду сражаться за тебя. Ты можешь держаться за меня, я тебя не подведу.       На мгновение Чуя замолкает, смотрит на серое небо и думает, сказать ли то, что хочется. Вновь смотрит на дочь.       — Всякий раз, когда ты чувствуешь себя одинокой, а я буду далеко, тогда смотри на луну, и я обязательно посмотрю в ответ, наши глаза встретятся на ней, и, надеюсь, это поможет. Ты намного сильнее. Думай о себе как о звезде, когда тебе одиноко: ты сияешь, потому что у тебя доброе сердце, неважно, какую ошибку ты совершила, неважно, что у тебя было в прошлом, ты одна из звёзд, которые ярко сияют во вселенной, потому что твоё сердце прекрасно. Как одна из звёзд, ты видишь других звезд, возможно, они чувствовали то же самое, что и ты, в какой-то момент своей жизни, но они освещают вселенную присутствием друг друга. Ты для меня звезда, может быть, ты сама этого не видишь, но я это вижу, ты прекрасна изнутри и снаружи, твоё тело прекрасно таким, какое оно есть. Ты делаешь меня счастливым, ты заставляешь меня чувствовать что-то своим присутствием. Я надеюсь, что ты останешься самой собой и не позволишь, чтобы твою историю написали другие, это твоя жизнь, а не их.       Накахара всё-таки опять уводит взгляд вверх, сдерживая слёзы. Ему так тяжело. Ему так тяжело от того, что всю жизнь ему приходится смотреть, как дорогие для него люди ломаются, практически растворяются в его пальцах, а он каждый раз старается собрать их по кусочкам.       — Я очень часто говорю «я надеюсь», потому что у меня есть надежда на тебя, даже если у тебя её нет для себя. Я вижу в тебе надежду, даже если ты, возможно, захочешь сдаться. Вот почему я надеюсь, что ты не увидишь мир во тьме и снова увидишь его красочным, я надеюсь, что дал тебе проблеск надежды и сделаю мир, который ты видишь, немного более светлым, хотя бы на сегодня.       — Спасибо, пап, — она поджимает губы, смотря на него и не понимает. Не понимает, откуда в её отце собралось столько боли.       — Он бросил тебя, но не вини себя, не думай, что тебя было недостаточно, не унижайся из-за того, кто не смог увидеть в тебе ничего удивительного. Он разбил тебе сердце, и мне очень жаль. Любой, кто будет с тобой, не знает, как им чертовски повезло.       — Ты так говоришь только потому, что я твоя дочь, — она грустно усмехается, вытирая противные дорожки на щеках, но в её голосе нет злости или пренебрежения.       — Просто я хочу сказать, что здесь, со мной, ты в безопасности. Ты не бесполезна, ты никому не обуза. Ты не проблема, ты человек. Мне больно видеть, что тебе так больно. Ты заслуживаешь так много, не позволяй своим эмоциям управлять тобой. Не позволяй им взять над тобой верх. Мне жаль, что никто этого не замечает, я хотел бы избавить тебя от боли навсегда. Ты такая сильная, чтобы дышать, несмотря на боль, я знаю, ты справишься. Я верю в тебя. Живи для тех, кто не смог, улыбайся для тех, кто забыл, что такое искренняя улыбка, люби, как никто другой, обнимайся, как будто это твои последние объятия. Я так сильно люблю тебя и так горжусь тобой, я надеюсь, ты запомнишь мои слова.       — Папа, — она зовёт тихо и робко, так, как будто почти ничего и не говорит и словно на грани того, чтобы передумать. — Что у тебя случилось?       И они оба знают, о чём этот вопрос. Он не о том, почему Чуя поругался со своей женой с утра. Он не о том, почему несколько дней назад пришёл злым и раздражённым из университета.       Он о том, почему Чуя неделю назад плакал над просмотром комедии. Он о том, почему Чуя не заклеивает разбитую коленку пластырем и продолжает чувствовать боль. Он о том, почему Чуя иногда так часто смотрит в небо по ночам.       — Знаешь, возможно, я сейчас скажу ужасную вещь, и ты имеешь полное право меня за это ненавидеть, но…       — Нет, — Нэринэ кладёт свою руку поверх его. — Ты всегда был справедлив ко мне, любил, защищал и был рядом. Я всегда буду на твоей стороне, чтобы не случилось. Доверься мне, — Накахара ей тепло улыбается и кивает.       — Если когда-нибудь кто-то спросит меня, что такое любовь, я назову его имя.

Чуя Накахара никогда не говорил Осаму Дазаю, что умрёт без него. Но умер.

      А чёрный уличный кот ластится к ноге, сверкая умными жёлтыми глазами.