К тебе возвращаюсь

Поскольку ты сам конечен, отъезд из этого города всегда кажется окончательным; оставив его позади, оставляешь его навсегда. И. Б. Набережная неисцелимых.

Я снова приезжаю в Венецию в середине мая. Каждый раз я покидаю этот город как будто навсегда, но каждый раз опять сюда возвращаюсь. Возвращаюсь к тебе. От вокзала иду пешком. Вода каналов слепит яркими бликами даже сквозь темные стекла очков. Теплый ветерок оседает солью на губах, ласкает волосы невесомыми воздушными пальцами. Остается позади мост делле Гулье с его шпилями в углах балюстрад, и я ныряю в хитросплетение узких улочек Каннареджо, убегаю подальше от туристических маршрутов вдоль Большого Канала. За эти месяцы я выучил дорогу наизусть, и, кажется, мог бы найти ее на ощупь в полной темноте. Всего через десять минут я оказываюсь в неприметном безлюдном закоулке. Вхожу в маленький, почти пустой бар. Глаза быстро привыкают к полумраку внутри, и я вижу, что ты уже здесь, сидишь на высоком стуле у стойки. Черная рубашка как обычно расстегнута на груди, обнажая острый треугольник смуглой гладкой кожи. Пальцами постукиваешь по мрамору столешницы. Из граней твоего бокала мокрым рубином мне подмигивает кампари сквозь кубики льда. Поднимаешь голову. Замираем глаза в глаза на несколько бесконечных мгновений. Уголки твоего рта едва заметно вздрагивают намеком на улыбку. Вот ты уже рядом, наполняешь тесное пространство собой, проскальзываешь мимо меня к выходу и бросаешь: — Пойдем. Ты повторяешь нашу первую встречу раз за разом, и я снова иду за тобой как тогда. Пара узких проулков между стенами с живописно облупившейся цветной штукатуркой. Знакомая зеленая дверь с медной львиной головой вместо ручки. Короткие пролеты крутой каменной лестницы. Полутемная комната с высоким расписным потолком. Из прикрытых ставней тонкие полоски света на паркете. Вижу только твой силуэт. Тянусь к тебе. Не могу больше терпеть. Мне нужно дотронуться до тебя сильнее, чем снова вдохнуть. Прижимаю тебя к стене, шепчу в губы между поцелуями: — Ну, здравствуй. Я скучал. Ты отвечаешь не словами. Твои руки нетерпеливо избавляют нас обоих от ненужной одежды и ты, уже обнаженный, вжимаешься в меня, повторяя своим телом каждую линию моего. Твоя кожа пахнет соленым ветром, пряной гвоздикой и тобой. Не могу сдержать хриплый стон от движений твоей руки внизу живота. Через мгновение уже твой язык мокрыми мазками чертит витки спирали по всей длине, там, где только что были пальцы. Вбираешь меня в рот так глубоко, что я ударяюсь в упругую преграду горла и снова подаюсь вперед, но ты тут же отстраняешься, увлекаешь к разворошенной постели. Смотрю, как ты опираешься коленями на край матраса, наклоняешься, раздвигая руками белеющие в полумраке половинки, и ждешь. А я ждать больше не в силах. Толкаюсь в горячую тесноту, двигаюсь в тебе, с тобой. Ты дрожишь подо мной, пальцы твои сминают ткань простыни и не выдерживаешь первым — выплескиваешься в мою ладонь густой теплой влагой. Сжимаешь меня внутри, и я почти сразу следую за тобой, задыхаясь, уткнувшись лбом в твою вздрагивающую спину. Лежим на сбившихся смятых простынях еще сплетенные телами. Полоски света с пола уже переползли на кровать, тонко расчертили твою кожу. Рисую кончиками пальцев какой-то абстрактный узор вдоль солнечной дорожки на твоем плече и думаю, что в жизни совершенно точно не бывает случайностей. Хотя тогда, окончив дела по оценке очередного особняка в Кастелло, я уже собирался уезжать и забрел в тот бар по чистой случайности. Что успел я узнать о тебе за все время наших странных встреч, кроме того, что ты приезжаешь сюда пятнадцатого числа каждого месяца всего на пару дней? Совсем немного и в то же время все. Эти апартаменты на верхнем этаже палаццо принадлежат тебе, и ты продолжаешь надеяться, что когда-нибудь наконец избавишься от них. Ты говоришь по-русски с мягким акцентом, но правильно строишь фразы, как и я. Ты неисправимый пессимист, но утверждаешь, что просто реально смотришь на жизнь. Носишь черные рубашки с запонками и джинсы в любое время года. Ненавидишь Венецию и Бродского, но знаешь как свои пять пальцев первую и наизусть второго. Пьешь неразбавленный кампари и ристретто с коньяком. Хотя по мне так это чистый коньяк с несколькими каплями крепкого кофе. Еще две маленькие кофейные капли упали родинками на твою кожу: одна во впадинку у ключицы, а ее двойняшка ниже, в бледную тонкую складку у темных завитков в паху. И если поцеловать ту, вторую, ты еле слышно втягиваешь воздух двумя короткими вдохами и подаешься вверх бедрами. Когда ты на грани оргазма, захватываешь складку простыни, сминаешь ее, гладишь большим пальцем точно отсчитываешь четки, и кончаешь с мягким выдохом, как будто хочешь что-то сказать, но тебе не хватает слов. Я знаю о тебе так много интимных мелочей, но совсем ничего личного. Например, твоего имени. Впрочем, моего ты не знаешь тоже. Ты так решил: друг для друга мы просто случайные любовники всего лишь на сутки в месяц. Перекатываюсь на спину, бегу взглядом по нарисованным облакам на потолке спальни. — Ты все еще хочешь их продать? — конечно же я не про облака. — Терпеть не могу это место, — да и ты явно имеешь в виду не апартаменты, а их географическое положение. — Поклонники города романтики и любви сожгли бы тебя живьем за богохульство. На мое замечание ты презрительно усмехаешься: — Черта с два. Это город смерти и слез — здесь их смесью пропитан каждый камень и сама вода в лагуне. Да взять хотя бы эти колокола, звонящие постоянно. Как будто репетируешь собственные похороны. Словно в подтверждение грохает колокольным звоном из ближайшей церкви. Отзвуки его мечутся в узкой улочке, ударяясь о стены домов. Дребезжащим стеклянным эхом отвечают издалека другие. — Ну вот, что я говорил? Будто уже отпели и везут на кладбище. Но я почему-то улыбаюсь. — Люблю твой нуарный оптимизм. Возбуждает. Ты накрываешь ладонью подтверждение моих слов и приникаешь ближе, трешься твердым о мое бедро. — Люби лучше меня. Я совсем не возражаю. Мы выбираемся на террасу на крыше палаццо только к вечеру. Еще жарко, и в воздухе над рыжей черепицей крыш висит неясное палевое марево. Ты в халате на голое тело сидишь в плетеном кресле. Перед тобой чашка крепкого ристретто с коньяком. Выпиваю свой — горький, жгучий — одним глотком и констатирую: — Почти остыл. Растерянно скользишь взглядом по водной глади вдалеке, подушечкой пальца — по ободку чашки. — Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней Мелких бликов тусклый зрачок казня За стремление запомнить пейзаж, способный Обойтись без меня. Ты серьезен, цитируя "Венецианские строфы", глядя туда, на размытый влажной дымкой силуэт острова, где вот уже два десятилетия покоится их написавший. Сердце сжимает холодными пальцами неизбежность. Способен обойтись без меня... Наше время снова кончается, утекает проворным морским отливом в сегодняшний бледно-малиновый закат. Только я, чем дальше, тем больше не способен обойтись без тебя. А этот пейзаж… мы уже стали частью его, он же дополнил нас. Тянусь к тебе, целую губы с коньячно-кофейным вкусом. Распахиваю полы твоего халата. Едва касаюсь языком темной капельки у ключицы, спускаюсь к другой, пониже. Ты откидываешься в кресле, зарываешься пальцами в мои волосы, скользишь у меня во рту медленными глубокими толчками. Под нами крыши домов и вода каналов. Над нами только алеющее закатом небо. Следующим утром ты стоишь у окна, долго застегиваешь запонки на манжетах рубашки, а потом, не глядя на меня, говоришь: — Меня возможно не будет здесь в следующем месяце. Дела. Так что… Сердце падает куда-то вниз. "Так что" означает, что ты оставляешь выбор за мной. — Тогда увидимся в июле, — отвечаю как можно спокойнее. Не вижу твоего лица, но уверен, что ты недовольно хмуришь брови. — Ненавижу бывать здесь летом. Ты что же, даешь мне понять, что решил все это закончить и тебе безразлично, увидимся ли мы еще когда-нибудь? Или… или это то, на что я молчаливо надеюсь уже давно? Встаю прямо за твоей спиной. Опускаю руки тебе на плечи. Сердце колотится так, что ты, наверное, его слышишь. Осторожно предлагаю: — Мы могли бы поехать куда-нибудь. Вместе. Ты замираешь, от напряжения каменеют мышцы под моими ладонями. Отвечаешь каким-то чужим голосом: — Исключено. Я почти в этом не сомневался, но не отступаю. — Я все равно приеду через месяц. Вдруг получится и у тебя. Ты дергаешь плечом, сбрасывая мои руки, и вот она, твоя причина — изливается из тебя, принимая вербальную форму: — Знаешь, иногда думаю, что ты и я похожи на Венецию: обреченный роман в обреченном городе. Ну, в чем-то ты прав. Что есть у нас? Чуть больше суток в месяц недолюбви двух почти незнакомцев. И пусть мысленно ты уже обрек наш роман на печальный финал, но я говорю то, что давно просится наружу: — Этот город нас обручил. Где бы мы ни находились, здесь мы с тобой навсегда. Ты оборачиваешься и теперь смотришь прямо на меня. В глубине твоих глаз мелькает растерянность и — да, я почти уверен — страх. Но быстро возвращаешься к привычному прохладному тону, точно в последний момент ухватываешь ускользающий край оборвавшейся цепочки мыслей, и спешишь попрощаться. — До встречи… — только сейчас ты запинаешься, как будто только теперь замечаешь, что в этой цепочке не хватает звена. Я знаю, что это за звено. Мое имя. Но ты упрямо встряхиваешь головой и уверенно заканчиваешь: — До встречи. Не отвечаю, потому что не хочу прощаться. Касаюсь уголка твоих губ своими. Выхожу, не оглядываясь. Дверь гулко хлопает мне вслед, и я начинаю медленно умирать с каждым шагом, отдаляющим меня от тебя. Я знаю, что будет потом. В мягком кресле поезда наступит терминальная пауза длиной в два с половиной часа — не реагирую на свет, на звуки, не думаю, почти не дышу — и перейдет в раздирающую агонию, когда я сойду на Милано Чентрале. А когда дверь моей квартиры щелкнет замком за спиной, я медленно сползу по ней на пол и сердце наконец остановится. Но только на секунду. Уже в следующую я сделаю новый вдох и начну ждать пятнадцатого числа, чтобы пройти этот мучительно-сладкий круг снова. И каждый раз, уходя от тебя, я задаюсь одним и тем же вопросом: может уже пора разорвать этот круг и перестать умирать? Делаю шаг на подножку вагона и уже знаю ответ. Уверен в нем. Стрела трогается мягко, платформа едет назад. Но уезжаю я. Чтобы снова вернуться к тебе.