К тебе возвращаюсь

Я полагаю, что можно говорить о верности, если возвращаешься в место любви, год за годом, в несезон, без всяких гарантий ответной любви. И. Б. Набережная неисцелимых

Я не собирался приезжать, сказав себе, что все кончено еще два месяца назад. Но как только в календаре снова маячит пятнадцатое число, бросаю все, срываюсь и еду. Стрела влетает в туманную лагуну, и я выхожу из крытого вокзала в город с чувством, как будто никуда и не уезжал. И в то же время, что я вижу все это впервые. В середине ноября в Венецию приходят густые туманы, кутая призрачной молочной пеленой громады дворцов, изгибы мостов и арок. Высокая вода уже подступает, угрожающе плещет у самой кромки каналов, обещая, что когда-нибудь море все же возьмет свое. Думаю, ты наверняка сказал бы сейчас что-нибудь вроде "месяц, подходящий этому городу как саван утопленнику". А как-то ты заметил, что хуже ноября в Венеции может быть только лето в Сан-Франциско, где тебе часто случалось бывать по неизвестным мне причинам. Но в это лето ты, вопреки своим привычкам, почему-то продолжаешь приезжать в нелюбимый тобой город. В июне у нас только ночь. Ты грубовато-нетерпелив в постели и язвителен в наших коротких разговорах ни о чем. Ты словно наказываешь меня за то, что я все-таки приехал. А я принимаю наказание с радостью, досадуя только на то, что оно окончится так быстро. В июле, напротив, ты нежен, податлив, постоянно дотрагиваешься до меня, словно хочешь убедиться, что я все еще здесь. Не понимаю, что с тобой происходит, но оторваться от тебя мне в этот раз еще труднее чем обычно. В августе город изнывает от ленивой тягучей жары, но вместе мы проводим целых два дня вместо одного. И мне даже начинает казаться, что это начало чего-то большего. А на самом деле мы видимся тогда в последний раз. Мы ужинаем в крошечном ресторанчике где-то на задворках Каннареджо — таких укромных, малолюдных, но уютных мест ты знаешь здесь множество. Ты расслаблен, рассказываешь о какой-то из своих поездок в Париж. Я смотрю на тебя и понимаю, что совсем не против слушать твой голос каждый день, неважно о чем ты будешь говорить. Позже, когда мы возвращаемся, принимаем душ, смывая липкий зной с тела, ты не позволяешь мне одеться. Толкаешь в кресло и опускаешься сверху, кожа к коже приникаешь ко мне. Перебираю твои волосы, легко касаясь их губами, и не удерживаюсь от вопроса: — Как все-таки тебя зовут? Целуешь меня в плечо и качаешь головой: — Ты не хочешь этого знать. В том-то и дело, что как раз наоборот. Но ты угадываешь мое возражение и торопливо добавляешь: — И я не хочу. Чувствую, что начинаю злиться на твое упрямство, и не могу удержаться от колкости: — Для тебя, видимо, это что-то слишком личное. Неужели даже интимнее того глубокого минета при первой встрече? Ты натянуто смеешься, пытаешься шутить: — А вдруг ты какой-нибудь Марио или, не приведи Господь, Луиджи? Я просто не смогу кончить, думая об этом. — А на то похоже? — Нет. Но не надо. Я понимаю: ты боишься, что твой почти незнакомый партнер по сексу превратится вдруг в меня настоящего, и это, быть может, разрушит неизбежной рутиной то, что есть у нас сейчас. Но больше так не могу. Веду ладонями по твоей спине вниз, с силой сжимаю ягодицы. Ты вздрагиваешь от неожиданности, а я тут же прошу прощения поцелуем, ныряю пальцами между крепких половинок, проникаю в твое тело медленными движениями. Ты дышишь часто, хрипло, насаживаясь на мои пальцы до упора. Твоя ладонь оборачивает нас обоих, зажимает в кулак, движется вверх-вниз протяжно, рвано. Ты на грани, впиваешься пальцами мне в плечо, хватаешь ртом воздух. Резко останавливаюсь, вглядываюсь в твое лицо. Недоуменно распахиваешь глаза, пытаясь понять причину. — Ты… ты… Моя ладонь на твоем влажном от испарины затылке. Рывком притягиваю твою голову ближе и четко произношу: — Я Марк. Повтори. — Марк… — выдыхаешь ты скорее изумленно, чем послушно и тут же отзываешься стоном на мое движение внутри тебя. — Да… Марк. И, судя по теплым каплями, брызнувшим на мой живот, и дрожи, что электрическим разрядом прошивает твое тело, с этим именем у тебя все в порядке. От того же, как оно звучит, произнесенное тобой, я тут же кончаю следом, проливаясь горячими струями на твои пальцы. Переводишь дыхание, сползаешь с моих колен, оборачиваешь бедра полотенцем, найденным у кресла. Смотришь с укором и каким-то отчаянием. — Зачем? — Послушай, я не могу больше так, — пытаюсь поймать твою руку, но ты не позволяешь, отступаешь на шаг, и я просто продолжаю говорить правду: — Хочу узнать тебя: кто ты, откуда. Хочу быть с тобой не только сутки в месяц, урывками, точно вор. Хочу называть тебя по имени, черт возьми. Твое лицо застывает скорбной маской. Ты молчишь, только кусаешь губы, а потом тихо решаешь: — Тебе пора. Сейчас не могу простить себе этого, но тогда я просто ухожу. Я злюсь на тебя, на себя и на этот город, что так нечаянно и неразрывно связал нас с тобой. И даже почти начинаю понимать, почему ты так его не любишь: он выдает за реальность свою совершенную иллюзию, а когда она неизбежно рассеивается, бесстрастно наблюдает резными глазами-окнами как катятся слезы прозрения по щекам поверивших в его морок глупцов. Дни до сентября сродни хождению по мукам: мечусь, пытаюсь что-то узнать о тебе по рабочим каналам, через агентства недвижимости — ты ведь выставил свои апартаменты на продажу, а значит где-то должны фигурировать данные владельца — но все безуспешно. Доживаю до пятнадцатого. Приезжаю. Измученный, но ведомый робкой надеждой, вхожу в наш бар и успеваю прикончить три кампари со льдом (не понимаю, как ты можешь пить эту мерзость?), пока осознаю: ты не пришел. Я жду тебя почти три часа и уезжаю, обещая себе и тебе, где бы ты ни был, что это — последний раз. А в октябре я уже согласен на все: пусть будет как ты хочешь, только бы ты появился и больше не исчезал. Но тебя снова нет на нашем месте. Хотя смешно наверное было надеяться, что будешь. Распрашиваю бармена, но он ничего о тебе не знает. Дохожу до палаццо. Львиная голова хмуро звякает медным кольцом в носу. Звук гулко отдается за закрытой дверью в пустом холле. Это все же конец? Задаюсь этим вопросом до ноября, как-то доживаю до середины месяца, и вот я снова здесь. Белесая завеса тумана, что укрывает этим утром город, размывает реальность. Даже кажется, что где-то там, за ней, надежда все еще есть. Но она угасает, когда я, завершив знакомый маршрут, вижу, что наш бар закрыт. Опущены ставни на окнах, внутри темно и пусто. Больше нечего ждать. Просто ныряю обратно в зыбкую дымку и иду в ней куда-то. Повороты переулков выводят на набережную Нуове. Под сплошным туманным покровом исчез Сан-Микеле — печальный приют не смерти, но вечности. Но я знаю, что остров там, прямо передо мной, и, соглашаясь с тем, что спит на том берегу, шепчу ему о тебе его же словами: — ...Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне, в городке, занесенном снегом по ручку двери, извиваясь ночью на простыне, как не сказано ниже, по крайней мере, я взбиваю подушку мычащим «ты», за горами, которым конца и края, в темноте всем телом твои черты как безумное зеркало повторяя. Пронизывающий ветер с лагуны в ответ лишь бросает мне в лицо сырую тишину. Бреду к остановке вапоретто. Дорóгой говорю себе, что это действительно конец — ты ясно дал мне это понять. Но не могу, просто не в силах с этим согласиться. Начинает моросить. Не спускаюсь в закрытую кабину, остаюсь на палубе, подставляя лицо мелкой водяной пыли, что оседает на щеках солеными брызгами. Слезы лагуны или мои? Чьи-то пальцы ложатся сзади на мое плечо. В раздражении хочу сбросить эту настойчивую помеху моим невеселым мыслям и вдруг слышу тихое: — Марк. Оборачиваюсь. Твои глаза смотрят тепло и серьезно. Уверенно протягиваешь мне руку и… нет, зовут тебя не Марио и, к счастью, не Луиджи. Мне нравится твое имя. Такое утверждающе "Да" первого слога и маленький привет от Венеции коротким "рио" во втором. Шагаешь в мои объятия. Притягиваю тебя к себе, вдыхая запах соли и гвоздики, собирая губами капельки влаги с волос. Ты прижимаешься теснее, щекой трешься о лацкан моего пальто. Вапоретто вздыхает урчанием мотора точно большой кот, и причал уплывает назад. В мою ладонь ложится твоя. Я понимаю: нет никаких гарантий, что этот город ответит нам взаимностью, если вдруг мы окажемся здесь снова. Но и ты, и я уже знаем ответ: в этот раз мы уедем из него вместе, чтобы когда-нибудь вернуться к нему опять.