Ты расскажешь об этом полиции?

Атмосфера в семье Афтонов никогда не была здоровой. Однако Майкл не чувствовал себя в силах разглядеть во всех деталях происходящий дома кошмар, как будто его психика блокировала что-то в восприятии, не давая сойти с ума, размывая взгляд, когда тот падал на самые красноречивые детали. Находясь в эпицентре ядерного взрыва почти невозможно оценить реальный ущерб, видишь лишь выжженную пустошь, не имея понятия на сколько километров простирается полоса разрушений, где виднеются остатки былой цивилизации, разрушенные здания и человеческие кости, обгладываемые трехглавыми котами, где начинают рождаться дети, больные новыми видами смертельных вирусов, и, наконец, как далеко отбросило то мирное и спокойное существование, которое вели люди, навсегда стёртые из жизни одним слепящим мгновением человеческой дури и беспощадной жестокости. Вот так и Майкл не имел понятия о том, насколько плохи дела дома. Он мог лишь наблюдать, расспрашивать друзей и задумчиво хмуриться, открывая для себя, что в других семьях удар наотмашь не считается нормальной мерой наказания. Что не все родители наказывают детей молчанием или выгоняют без верхней одежды на мороз за слишком громкий смех, отвлекший от работы над очередным проектом для треклятой сети пиццерий. Майк только копил обиду и гнев, беззубое отчаяние мальчишки, бессильного против любимых и самых близких для него людей. Он никогда не занимался анализом накопившейся внутри дряни, стараясь выкурить её табаком и прожечь спиртом, затоптать подобно сигаретному бычку и навсегда забыть, что где-то в мире существовал маленький Майки, наивно выпрашивающий у отца с матерью свою порцию ласки, в слепой вере, что обязательно получит то, что его по праву. И только детей ему было тяжело игнорировать. У Лиззи были большие зелёные глаза и ярко-рыжие мамины волосы, мягкими прядями спадающие с плеч. Она умела расчёсывать эти сантиметры девичьей красоты самостоятельно, в отличие от многих ровесниц, потому что никто в семье не удосуживался уделять мелкой достаточно времени. Бывало мать тратила минутку на несколько движений расчёской и тут же уходила с жалобой на домашние обязанности и головную боль. Просить отца о помощи значило нарываться на наказание. И она нарывалась раз за разом, будто совсем не боялась этого человека. Майкл почти завидовал её смелости. Тому, с какой решимостью сестра стремилась доказать Уильяму, что стоит его любви, выигрывая в каждом школьном конкурсе и зубря наиболее мерзкие предметы вроде математики. Мать даже ставила младшую в пример Майку, на что тот только стискивал зубы, стараясь ни в чем не выразить ненависть к каждому Афтону в этом доме. Потому что его выражения любви всегда принимались как должное и использовались как оружие против него же, словно вечное поле боя — это нормальная обстановка в каждой образцовой семье. Он принимал молчаливый вызов сестры в борьбе за родительскую любовь, но не будучи особо одарённым и не находя в себе желания действительно работать над собственными достижениями, Майк портил то, что получалось у Элизабет. Разбить подделку, спрятать тетрадь с многостраничным рефератом, украсть карманные деньги и даже выкинуть лёгким жестом розовый портфель Лиззи на городской свалке, до колик хохотать с её очередной детской влюблённости и неизменно клеить жвачки на волосы и вещи — то был предел стараний Майкла Афтона в безумной гонке за внимание предков. С братом выходило не лучше. Он был маленькой мямлей, то цепляющейся за юбку сестры, то использующей мягкую игрушку золотого медведя в качестве спасательного круга в борьбе с жестоким миром, полным угроз, то и дело мерещившихся этой неженке. Эван до дрожи в коленках боялся всего над чем работал отец, отказываясь подходить к пиццерии ближе чем на сто метров и плача в голос, когда заглядывавший порой Генри предлагал ему посмотреть на новую версию очередного жуткого робота. В такие моменты сам Уильям отправлял Майка растолковать брату, что можно и нельзя делать в его доме. Плакать — хоть задохнись в слезах, но чтобы ни единого звука, и не вздумай попасться на глаза отцу с влажным взглядом да тремором рук. Он улыбался и одобрительно кивал, когда Майкл возвращался из комнаты брата, откуда больше не доносилось ни единого звука, прекрасно зная, что методы сына — крик и побои, средство, давно и многократно проверяемое Майклом на своей шкуре. Иногда даже гладил по голове, так охотник ласкает собаку, затравившую для него жирного кролика. Было ли Майклу жалко сестру и брата? Конечно. Любил ли он их, несмотря на собственное же скотское отношение? Безусловно. Но всякий раз перехватывая за столом наполненный страхом взгляд младшего или замечая строгую не по годам морщинку меж рыжих бровей Элизабет, Майк также знал, что отец внимательно наблюдает за ним каждую минуту, даже если внешне тот не проявлял и капли интереса. Уильям обязательно сделает выводы о сыне, судя по его поведению. И не дай бог ему убедиться в слабости Майкла. Так что любовь-нелюбовь, а тот лишь сжимал вилку в руке и терпеливо ковырял еду, дожидаясь удобного момента для побега. Он никогда не понимал до конца за что отец его недолюбливает, однако ощущение одиночества и отцовской неприязни преследовало Майка ежедневно. Был такой вариант: он не нравится Уильяму своеволием. Здесь стоило отдать ему должное, примерное поведение и Майкл Афтон были противоположны друг другу. Майк беззастенчиво воровал, занимался вандализмом вроде рисования кривых граффити на стенах супермаркета, пил, курил и матерился, в том числе при отце, не затыкаясь даже после пары оплеух, да таких, что потом долго звенело в голове. Он мог прогулять школу и заявиться в пиццерию Уильяма — понаблюдать за тем, как тот будет сдерживать ярость на глазах юных посетителей. Это было рабочей теорией о причинах ненависти Афтона старшего к своему же отродью, но проблема здесь в двух прочих детях. Брат с сестрой никогда не нарушали правил, будучи ходячими образцами хорошего поведения. Однако в мире Уильяма Афтона их словно не существовало. Даже Майкл получал свои угрозы, шантаж с манипуляциями да побоями на сладкое чаще, чем те удостаивались хотя бы пары слов. Отец словно хвалил старшего за по крайней мере попытку привлечь своё внимание чем-то значительным. Иронично и с особой жестокостью, превращая любовь в фанатичное желание мести. Эта бесконечная травящая душу ненависть Майка к отцу, щедро сдобренная животным страхом и остатками сыновней любви заставляла его быть критичнее, внимательно наблюдать за каждым действием Уильяма, ища слабые места и болевые точки. Скорее всего отец чувствовал на себе этот изучающий взгляд, отблеском лезвия у глотки, зажатым в пальцах отчаявшегося подростка. Он слышал каждое дерзкое замечание, двусмымленные намёки и пока ещё неумелый шантаж, и Афтона старшего выводило из равновесия ощущение, что в доме появился не то что конкурент, отнюдь, это было бы слишком лестно для спиногрыза, но человек открыто не согласный с его мнением, раздражающий не меньше сопляков из пиццерии. До такой степени, что однажды он обнаружил себя стоящим у кровати сына с кухонным ножом в руке, заботливо наточенным специально для этого случая. Иногда Уильям терял контроль, позволяя себе страшные мысли насчёт своих детей. Даже Элизабет в такие моменты до смерти боялась тяжёлого, задумчивого взгляда серых глаз. Майк же не мог и представить глубины той пропасти, у края которой беспечно отплясывал каждый день, продолжая вести себя как самый невыносимый подросток на всём земном шаре с таким видом, будто крики, угрозы и даже удары отца были для него приятным развлечением, ласковым бризом засушливым летним днём. Впрочем, жизнь Майкла Афтона не замыкалась на глупой игре в кошки-мышки с папашей, где он всё силился украсть ведущую роль, но пока лишь закономерно получал заслуженный нагоняй. У него были друзья, враги и даже череда девушек, облюбовавших Майка за вечно сбитые костяшки, потрепанную кожанку и пару выигранных драк. Вне дома он проводил большую часть свободного времени, возводя по кирпичику собственный мир, где Афтон был король и единоличный властелин, по крайней мере, ему так казалось. Вот и сегодня этот мир звал Майкла сбежать с последнего урока. И его зов на сей раз был голосом милашки Чарли Эмили. Они дружили семьями и часто проводили время вместе. Оба были частью одной компании. Туда входило ещё три парня и две девушки, выбор у Майка был, так что идея о том, чтобы положить глаз на дочь крёстного отца казалось неоригинальной, но во все времена победителем остаётся тот, кто дерзнет желать и пробовать большее. Например, стоит ли отказывать себе в удовольствии флиртовать с Чарли, встречаясь с Джессикой? Нужно ли утруждаться тем, чтоб сообщить Джесс о той девчонке из Спринвейла? Было бы лестно для Майка сказать, что он потерял счёт своим дамам, но этот парень был не так прост и не совсем законченный подонок. Он помнил о них: не только имена, но и важные даты, любимые цветы и вкус мороженного. Он заботился о каждой и давал ровно столько, чтобы те не забывали его в ответ, пачкая маминой помадой уголок трогательных любовных писем, где обязательно затеряется дикий сухоцвет и запах духов ещё долго будет витать в комнате Афтона. Так что такой как Майкл не мог игнорировать заискивающие взгляды тихони Эмили, встречающейся со столь же скромным и бесцветным даже на её фоне Джоном. Им наверняка было скучно наедине, а Афтон с его байком и шрамами казался запретным плодом, от чего то и дело намокало под джинсами. Уж это ему было известно не понаслышке. Сегодня намечался просмотр непопулярных малоцензурных фильмов в ночном кинотеатре под открытым небом. Сейчас о таком месте сказали бы «инди», тогда это казалось хорошей идеей и без всяких хипстерских определений — поехать большой компанией к чёрту на кулички, потягивать пиво на широких ступенях деревянного подиума, заменявшего кресла, чтобы из освещения только звезды и огромный экран с мелькающими на нём поочередно похабщиной, кровавыми хоррорами и многосложными фильмами из репертуара кинофестивалей. Майкл сидел между Чарли и Джессикой, места лучше нельзя было и представить. Он наслаждался качественно снятыми сценами драк и освежающим вкусом светлого нефильтрованного, прижимая к себе подружку. Пальцы рук в байкерских перчатках лениво перебирали золотистые пряди волос. — Эй, Майк, там Карлтон привёз буррито и второй ящик пива, не хочешь отойти покурить, заодно принести сюда провиант? — Ламарр поднимается с места, привлекая внимание хлопками по плечу. Их банда торчит у кинотеатра больше часа, но Майку нравится то, что происходит на экране, к тому же в его банке достаточно алкоголя, о чём ещё можно мечтать? — Не хочу, да и как я оставлю Джесс? Украдут. — звонкий чмок в макушку девушки. Та смеётся, отстраняясь от своего кавалера чтобы поправить причёску. — А вот я пойду. Не бросать же наших парней в беде, — Джессика поднимается с насиженного места, мило улыбаясь. — Да тебе лишь бы парни, — он строит серьёзную физиономию, но все присутствующие понимают, что это не более чем идиотская штука. — Афтон, тебе говорили, что ты козёл? — изящная женская ручка беспощадно взлохмачивает майковскую шевелюру. Джесс горделиво смотрит на него сверху вниз. Должно быть, в её глазах лохматый Майкл выглядит очаровательно побежденным. — Только ты, моя королева. Любой другой сразу получит в физиономию и ещё долго будет собирать зубы с асфальта, — ловит ту самую ручку, целуя со всей возможной почтительностью. Но несмотря на все эти милые жесты Майк не планирует подниматься с места, и даже напротив, устраивается поудобнее на прогретой поверхности подиума. Джессика уходит с Ламаром и Джоном, не дожидаясь его ленивой задницы. Она слишком доверяет своему парню, оставляя его наедине с чужой девушкой, по совместительству своей лучшей подругой. Шарлотта Эмили сидит совсем близко, с преувеличенным интересом высматривая что-то на экране, на её плечах тёплый клетчатый плед, заботливо предложенный Джоном. Однако на экране не более чем типичная сцена, где молодая пара едет по бесконечно длинной дороге. Пролёт камеры над машиной, дальний план, кукурузное поле. Чарли не любит такие фильмы. И она вряд ли задержалась здесь просто так. Майк молча подсаживается ближе, так, что их колени оприкасаются, забирает часть пледа у девушки. — А ну делись материальными благами с народом, буржуйка, — Эмили показательно фыркает, нервно дергая плечом, словно желая стряхнуть эту странную фразу. — Значит Джессика королева, а меня сравниваешь с печкой?! — сразу такая смелая. Она выглядит чертовски трогательно, когда не молчит и не прячется от всего мира и Майкла лично в книгах и чертежах. — Ревнуешь? — насмешливо, в лоб, поправляя клетчатую ткань только чтоб невзначай касаться рук. — Вовсе нет, это всё ваше право, просто мне удивительно, как такой как ты может обращаться с девушкой подобным образом. — Никто не обращается так с тобой, Чарли? И чем только занимается Джон? — Рука оказывается на бедре, затянутом в рваную джинсовую ткань. Чарли не вскрикивает, не противится, только в районе живота ощущается стайка мурашек, когда пальцы Майка проскальзывают под её футболку. — Этого хочешь? Поговорить о Джоне? — голос почти дрожит, такой напряжённый, в нём слышится её решимость. И долго же приходилось уламывать Эмили на нечто подобное. — Я похож на того, кому хочется разговаривать? По-твоему у нас много времени? — забирается под лифчик парой резких движений, не скрывая своих намерений, по-хозяйски ощупывая грудь, задевая затвердевшие то ли от холода то ли от возбуждения соски. — Майкл! — настороженный шёпот. Несмотря на строгую складочку меж бровей Эмили жмётся ближе, нервно оглядывается через плечо, будто рассчитывая, что Афтон обратит своё внимание на её беспокойство, а не на шустрые пальцы у собственного паха. — Почему здесь, сейчас, к чему этот риск? Они вернутся в любую минуту. Он медлит с ответом, целуя мочку уха, спускаясь поцелуями по её шее, сдерживая желание ставить засосы — вот вам и минус секса с чужими девушками. От Чарли приятно пахнет вишнёвым пивом, жвачкой и какими-то травами. Она едва заметно дрожит в его руках, несмотря на серьёзный тон плавясь как масло на сковородке и вовсе не сопротивляясь, когда левая рука Майкла расстегивает её джинсы, залезая под ткань белья. — Потому мы и выбрали эти место и время, верно? — Афтон самодовольно усмехается, теряя голову от запаха её волос и теплоты горящего смущением личика. — Ничего мы не выбирали! Что если б я не осталась? — Но ты осталась. Майкл заканчивает препирательства глубоким поцелуем в губы. Чарли отвечает с такой охотой, так трепетно, стараясь как школьница с первой любовью, что у него не остаётся сомнений насчёт того, кто из них больше ждал минуты уединения. Её кожа под хлопком белья оказывается удивительно нежной, словно Эмили чудом предусмотрела и время и место. Угадывая его мысли без лишних просьб, та раздвигает ноги, облегчая доступ к мягким и уже влажным складкам. Майки ласкает девушку, а сам думает о том, насколько лучше была бы жизнь, оседлай его Чарли прямо сейчас, но та всё же была тихоней и не хотела рисковать отношениями. Возможно она даже любила своего заморыша-парня, впрочем, не настолько, чтоб возразить, когда пальцы Афтона проскальзывают глубже, обманчиво подготавливая к приёму чего-то более крупного. Никто не даст ей ожидаемый член сегодня и оба это осознают. Но грех ли помечтать? Как будто вторя этим насмешливым мыслишкам, Эмили осторожно расстегивает его ширинку, примеряется, крепко обхватывая у основания. Майкл целует её в уголок рта, пока та восстанавливает дыхание, шумно хватая воздух, уставясь затуманенным взглядом в звёздное небо и слабо веря тому, что находится рядом с Афтоном, что это его пальцы с едва различимыми влажными звуками проверяют настолько глубоко там внутри, пока их обладатель, словно ревнуя к бесконечной небесной глади, прикусывает нежную кожу шеи. По дороге домой Майклу всё чудится её запах, сквозь вид ночной дороги, рёв мотора и порывы ветра, он ощущает незримое присутствие Шарлотты, успокаивающее нервы получше выпитого алкоголя. Эта новая интрижка обновила его, занимая тело и ум мающегося бездельем да юношеским максимализмом Афтона так, что даже отпирая дверь дома тот напевал под нос романтические песенки из репертуара «Wham» и «Modern Talking"(а это уже совсем сопли по меркам самого Майка). Настроение портится за секунду, когда он замечает полосу света на втором этаже — кабинет отца, оставленный приоткрытым намеренно. Был шанс, что старый безумец мается с чертежами очередного идиотского изобретения, доводящего его собственного ребёнка до нервных тиков и заикания, да и только, но вариант кровавой расплаты за очередной майковский подвиг был куда ближе к реальности. Бежать — себе дороже, рано или поздно ему придётся возвращаться, а Уильям больше всего ненавидел эти попытки побега, длящиеся вплоть до пары недель. За это время отец не обращался в полицию, не спрашивал соседей, не искал Майка, терпеливо аккумулируя злость и мрачное торжество, как будто этот поступок давал ему право на любые действия в адрес сына. Не посещал школу неделю, ничего не сказав? Чудесно, значит твоё появление в гипсе будет смягчающим фактором. И увы, гипс в таких случаях не был искусственным. Сказать, что Майк смертельно боялся отца и его страх был более чем обоснованным — не сказать ничего. Потому то и приходилось засовывать всю свою жажду борьбы вместе с независимостью куда подальше, когда дело касалось полоски света из приоткрытой двери кабинета Уильяма Афтона. Майкл попробовал было изобразить подходящую к случаю эмоцию, на негнущихся ногах шагая в сторону светлеющего пятна на паркете, но на лице сама собой возникла нервная ухмылка фальшивого самодовольства. Один раз покажешь противнику, что ты слабый и спустишь с рук — придётся терпеть всю жизнь. Поэтому он продолжал бороться, используя всевозможные защитные реакции вроде этой. Не хотелось быть похожим на брата, мать, сестру. Майку было как воздух необходимо что-то доказать отцу, заставить его почувствовать каково это — быть в положении жертвы. И его одержимость местью порой приводила к самым суицидальным, самым идиотским поступкам. — Всё-таки вспомнил домашний адрес, Майк? Свет от настольной лампы имел противный оттенок где-то между плесенью и лимонами, тошнотно-жёлтый по Достоевскому. Он неестественно падал на лицо Афтона старшего откуда-то снизу, поблескивая на поверхности глазных яблок, придавая взгляду отца зловещий вид. Уилл наблюдал через плечо и вся его поза выражала обманчиво ленивую небрежность, почти радушие. — Ты хотел меня видеть? — с самоубийственной прямолинейностью, только б быстрее закончилась эта комедия, игра в нормального отца, которую Уильям любил устраивать временами. В этом состояла главная пытка Майкла — ощущение, что всё в норме. Что у него замечательная полная семья и папа не хуже чем у других, что так и должно быть, а если ему и мерещится во всём этом какая-то чудовищная подстава с бесконечным аттракционом жестокости — дело в нём, это он плохой сын и действительно виноват во всех грехах, которые заботливый родитель старался повесить на него время от времени. — Умный мальчик. — мускул у левого крыла носа самопроизвольно дёрнулся, выражая презрение к такому способу обращаться, Майк сам не заметил как стал смотреть на отца с холодной враждебностью, невольно выдавая настоящее отношение. — Мне было интересно, хватит ли содержимого моего кошелька на бензин для твоего мотоцикла. Как дороги в два часа ночи? Славно, неправда ли? Так пусто, город спит, — к концу речи слова вытекали сквозь зубы каплями серной кислоты — быстро же кончилось его терпение. Это придавало сил. — Пришлось одолжить у тебя пару баксов, прости, жаль, что так вышло, я верну обязательно, — Майк косит под идиота, старательно выражая самое правдоподобное сожаление. Обоих до смерти раздражает эта игра, Майкла — попытки Уильяма притвориться нормальным отцом, Уилла — бесконечное неумелое враньё сына. Они похожи и это сходство изнуряет, выводя из равновесия, словно та самая клишированная сцена борьбы с отражением. — На твоём месте я бы молился прямо сейчас, чтоб твой ублюдок-братец не проснулся от шума двигателя. У меня был долгий тяжёлый день и если я услышу ещё хоть один всхлип, я шкуру с тебя спущу и повешу где-нибудь в доме в назидание. Довольно грубо, но безопасно, отец всё ещё сидит на месте, не двигаясь и не отводя полного ненависти взгляда. Он хочет напугать Майка этим? Не на того напал. — Отличное решение, мёртвый сын, всё по фэншую. Я могу идти? Черты лица Уильяма чуть разгладились, что-то неуловимо изменилось во взгляде, он словно одобрял второсортную шутку про смерть. — Подойди ближе, Майки, я здорово вымотался, хочу дать тебе нудное отцовское наставление на ночь, завтра уйду пораньше, не думаю, что скоро увидимся. Обещание раннего ухода здорово мотивирует. Майкл заставляет себя сократить расстояние между ними, с единственной мыслью о том, чтобы скорее покинуть комнату. Каждой клеточкой тела он жаждет оказаться как можно дальше от этого дома, от страшного существа с лицом его отца, но делает шаг навстречу, отчасти желая покончить с этим быстрее, отчасти надеясь, что Уилл так оценит собственное исполнение роли доброжелательного родителя, что подольше задержится в ней, и раз в столетие отнесется к сыну по-человечески. — Вот что, Майк, — он медленно поднимается с кресла. На мгновение Майклу кажется, что отец собирается потрепать его по плечу, сказать что-то понимающее, и всё же он отчётливо понимает, что будет дальше. Чужая пятерня в волосах, ослепляющая вспышка боли. Майк старается вырваться из захвата, следуя первому же бездумному порыву, но не успевает и замахнуться. Свободной рукой Уильям бьёт по лицу наотмашь, быстрым движением, это получается у него до обидного просто и естественно, в этот жест веришь, в отличие от всего предыдущего цирка. Брезгливо отодрав руку отпрыска с воротника рубашки — Майкл надеялся, что умение терпеть боль и стаж в уличных драках дадут ему фору, Афтон не без усилий знакомит физиономию сына с гладкой поверхностью рабочего стола, отчетливо представляя, как разбросанные гвозди и гайки впечатываются в его плоть. Слышится сдавленный выдох, не всхлип, не стон, даже не шипение, несмотря на очевидные муки несносного подростка. Майк отвечает ударом с ноги в колено, боль в чуть затекшей конечности адская, но Уилл терпит, отдирает от стола за волосы и снова прикладывает скулой к уже испачканному алыми каплями дереву. — Ещё раз ты хоть пальцем тронешь мои вещи, щенок, я отрежу тебе руки по локоть. Таким способом в древние времена наказывали воров. Мне стыдно, что такой как ты носит мою фамилию, — грубым движением возит дурную башку по столу, то ли вытирая то ли размазывая каштановыми волосами кровь их владельца. Майкл молчит, ждёт подходящего момента для отпора или побега, сдерживая желание послать Уильяма в жопу, сквозь одуряющее количество физических и моральных страданий. Умные мысли и идеи ответных ударов смешиваются с металлическим привкусом на языке и ослепляющей ненавистью. — Тебе ясно?! — прекрасно понимая намерения юного бунтаря, отец заламывает его правую руку за спину до тревожного хруста суставов, так, что Майку приходится выгибаться, тщетно стараясь облегчить боль. Уилл позволяет ему эту слабость, в очередной раз приподнимая за волосы, наблюдая за кровавой струйкой, сбегающей от разбитой губы к ключицам. — Ясно, только пусти, — совсем тихо и как-то обречённо. Вот это другой разговор, всегда бы так. — А волшебное слово? Майкл понимает, что проще смириться, хотя в душе не чувствует ничего кроме гнева, обиды и боли. Ему хочется порвать ублюдка на британский флаг, методично раздробить каждую косточку, выдавить глаза — сойдет любая из долгих и мучительных смертей. Но на сегодня Уильям побеждает. В который раз. — Пожалуйста.