Ты расскажешь об этом полиции?

По случаю дня рождения Карлтона был в складчину снят огромный дом в пригороде — двухэтажное здание с верандой и уютной беседкой в тени грушевых деревьев. Тёплое марево летней ночи то и дело взрезывал свет его окон. Стоило сделать пару шагов по выложенной камнем тропинке, и тут же становилась слышно ритмичное гудение колонок — те плевались гремевшеми в последнее время хитами вроде «Maniac» и «Sweet dreams». У входа стайкой толпились курильщики, кто с косяком, кто с сигареткой, кто-то проветривал голову, потягивая пунш, опоздавшие к началу вечеринки стремились быстрее пробиться внутрь, к неоновым огням и развлечениям от танцев и игры в бутылочку до бир-понга, под который был занят огромный стол старинного дерева в центре гостиной. Майкл старался побывать везде, со всеми перезнакомиться и попробовать всё, что предлагали, попутно рассказывая о жестокости драки, в которой наполучал ран на полфизиономии, ни капельки не смущаясь своими боевым потерями и их настоящей причиной. В эту ночь Афтон не заботился о том, с кем, где и как он проводит время, чувствует ли своё тело и что там по восприятию реальности. Он успел шумно поздравить Карлтона, обняв его до хруста в спине, несмотря на ещё болевшие и кажется растянутые мышцы руки, досыта наболтаться с Джоном, Чарли и Джессикой об их планах на будущее. Сам Майк при этом безапеляционно заявлял о намерении податься то ли в разведку, то ли в мафию, а то и вовсе на Уолл-стрит, клятвенно заверяя народ в том, что продаст любые акции за бешеные деньги, даже если те будут связаны с очередной безумной идеей его папаши, на что Чарли привежливо шлёпнула по афтоновскому по плечу: — Это их общее предприятие с моим отцом, не забыл? И в отличие от некоторых я уважаю свою семью, — под действием алкоголя она была куда честнее обычного. Он припомнит ей эту фразу потом, наблюдая за полётом тёмных прядей от каждого слишком резкого толчка, на той стадии, когда совсем не волнует количество людей в одном здании с вами. Это кажется Майклу забавным, ироничным даже — то, что они тесно дружат со скромницей Эмили только когда вблизи десяток-другой пьяных студентов. Вот что называется бурная молодость, которой нужно наслаждаться. — Уважаешь семью, парня своего уважаешь, а ещё истинная христианка. Всё в этом роде, Чарли? — Афтон самодовольно усмехается, дотягиваясь до обнажённой груди, мягко сжимая. Тело девушки кажется почти белоснежным в холодном свете луны, собственные опалённые солнцем Юты руки здорово выделяются на его фоне. Чарли молчит, отводя взгляд и розовея щеками, тщетно стараясь сдержать стоны, хотя движения бёдер не замедляются ни на миг. Оба ждали этого так давно, что двойное исчезновение с вечеринки в самом разгаре не беспокоит, как и ломающие голову Джон с Джессикой. Может Шарлотта и впрямь его любит, раз так рискует идеальными отношениями? Майк не способен заставить себя думать в этот момент, по правде говоря, он даже не пытается, целиком отдавшись минутному порыву и ощущению кайфа. Внутри — причудливая смесь травы и алкоголя с кислотой, снаружи — его очаровательная наездница, сладостный жар её гибкого молодого тела, размытые грани реальности и обострённые ощущения, широкие зрачки и оглушающие звуки музыки, от которых едва ли не дрожит здание практически в такт ритмичных движений Эмили. На сей раз они доводят дело до конца. Майк радуется ощущению свободы, а заодно потере излишнего интереса к чужой девушке — это закономерно, учитывая, что минуту назад они занимались сексом. Лениво наблюдая за одевающейся Чарли, он уже увереннее подмечает её недостатки: суетливые движения, лишенные грации и умения держаться, свойственных Джессике, участки проблемной кожи, привычно разбивающийся вдребезги ангельский образ, стоило только вставить в вагину ангела член. Майк довольно улыбается и Чарли розовеет до кончиков ушей, не подозревая о том, что его улыбка посвящена не ей, а только триумфу обладания, желанному ощущению власти. К собственному удивлению, Афтон не чувствует усталости и отвращения ко всему миру, обычно настигавших после интимной близости, а лишь невыносимую лёгкость бытия, почти детское счастье в рамке собственной вмазанности, не отпустивших последствий принятия всякого разного. Это отличное настроение долго не отпускает Майкла. С ним он играет в карты на раздевание с рандомной компанией за закрытыми шторами, с ним на спор допивает остатки виски, не моргнув глазом, совершенно осчастливленный поцелуями незнакомой брюнетки в качестве вознаграждения. Даже звук резко открывшейся двери и исказившееся в гневе лицо Джессики не становятся причиной для утраты боевого духа. И только пощёчины, крики да стакан Отвертки в лицо опускают с небес на землю. — Я достаточно терпела твоё поведение, Майк, но это уже слишком! Не уважать свою девушку настолько, чтобы при ней — она хватает его за ворот, заставляя смотреть в заплаканные глаза, и к чести Джесс, её голос почти не дрожит, — Я ненавижу тебя, Афтон, надеюсь, ты за это поплатишься! Только попробуй подойти ко мне или к кому-то из моих друзей, кобелина. — Они и мои друзья тоже, — он выпил много алкоголя, слишком много алкоголя, чтобы заботиться о чувствах уже бывшей девушки. Тут то она и не выдерживает. Жалко дрожит нижняя губа в розовой помаде, по щекам уродливо течёт тушь. — Уходи отсюда немедленно. Или я расскажу всем о том, что ты сделал, — совсем тихо, подавленно. Майкл не знает наверняка какая часть его похождений известна Джесс. Но несмотря на то, что «всем» и без того всё станет ясно при первом взгляде на Джессику — вдобавок в комнате помимо них было минимум человек семь, Афтон недостаточно конченный, чтоб притвориться будто ничего не было, развлекаясь на вечеринке, да и лёгкое чувство досады, разочарование, а может просто отходняк наконец догнали Ромео, пребольно цапнув за задницу. Он натянул утраченную в пылу игры футболку, перчатки и куртку, гневно вздохнул, нахмувшись, стараясь скрыть за внешней злостью чувство вины, и наконец направился к выходу, игнорируя происходящее вокруг веселье, пьяный смех, музыку, чьи-то попытки выцепить его из толпы. Майк шёл домой пешком, не используя плеер в наказание самому себе. Его никто не ждал: мелкие гостили у друзей, отец с матерью ездили по делам в другой город. Ночь была тёмной и тёплой, так что прогуливаться по знакомым улицам было почти приятно. Майкл на ходу потянул ткань футболки, принюхавшись: шмотки воняли водкой с апельсиновым соком. Почему-то это заставило его усмехнуться. Жизнь — штука сложная, на одной расстроенной девчонке не закончится, к тому же разве Майку впервые попадает за его проделки? Ничуть. Может ещё удастся вернуть Джессику с помощью невинной лжи, подарков и падения к ногам? Или всё это знак наконец сблизиться с Чарли по-настоящему? Размышляя над планом дальнейших действий, Афтон отпер входную дверь. И тут же замер, прислушиваясь. Напряжение и полная боевая готовность были его естественной реакцией на это место, где ощущения безопасности у Майка было меньше, чем в самых тёмных харрикейновских подворотнях, однако, сегодня ситуация изменилась. Дом должен был быть пустым, но Майкл мог поклясться, что чувствует чье-то присутствие. Шорох на втором этаже заставил вздрогнуть, покрывшись мурашками. Строго отчитывая себя за слабость, Афтон принялся перебирать здравые объяснения. Самым логичным было раннее возвращение отца с матерью, но ведь тогда снаружи должна была стоять машина Уильяма. Майк боялся лишний раз вздохнуть, не понимая собственного страха на пустом месте и тщетно стараясь вспомнить, была ли там эта чёртова машина. Он попытался разглядеть обувь родителей на полке, но было слишком темно, а двигаться — значило создавать шум. Оставалось только одно — идти наверх, навстречу ночному гостю. Ощупав карманы, Майк с ужасом осознал что оставил в комнате вечного спутника, нож-бабочку, спасавший не в одной драке. Значит придётся идти так, с голыми руками и на пьяную голову. Делая первый шаг навстречу ужасу, Майкл неожиданно вспомнил, что параноидальный страх является одной из возможных побочек кислоты. Очень умно, но так бесполезно в этот момент. Редких и бледных лунных лучей едва хватало чтобы осветить лестницу, и Афтон был даже рад своим привычкам раздолбая, из-за которых часто приходилось возвращаться за полночь, запоминая каждую деревяшку в полу. Он продвигался медленно, осторожно ступая на самые «надежные» места, молясь, чтоб ни одна ступенька не скрипнула. Эта прогулка длиной в один этаж измотала Майкла сильнее, чем вся дорога от места празднования. На втором оказалось ещё темнее, только голубоватая полоса из-за угла болезненно напоминала о разбитой скуле. Место света заняли звуки. Возня, шаги, как будто тащат что-то тяжелое, и мерзкое чавканье-чвоканье — последняя капля в чаше терпения Майкла Афтона. Он сделал решающий шаг, заглянув за угол. Первым, что бросилось в глаза, были волосы. Ярко-рыжие даже в холодной тьме, лунные блики играли на медных прядях, намотанных на кулак. Тело женщины обмякло, покрытое тёмными пятнами. Мужчина над ней поднял взгляд. Две пары серебряно-серых глаз уставились друг на друга. — Ах, это ты, мелкий гадёныш, я так и думал: кто ещё будет красться как вор? Хотя Майкл был готов поклясться, что секунду назад нашёл проблеск страха в глазах отца, прямо сейчас тот звучал почти радостно, рассматривая сына исподлобья с полубезумной ухмылкой. Младший Афтон замер как вкопанный, тщетно стараясь сдержать дрожь во всём теле, когда взгляд против воли хозяина падал на бездыханное тело. Больше всего на свете сейчас он боялся увидеть и узнать лицо жертвы — глупые попытки защитить психику, в глубине души Майкл мгновенно догадался о том, кто лежит у ног Уильяма. — Что ты сделал? — собстенный голос звучит незнакомо, едва слышным придушенным шёпотом. — То, что ты не должен был застать, кретин. Какого чёрта припёрся, а? Поссорился со своей девкой? О, понимаю, сынок, та же ситуация, — плечи Уильяма задрожали, неуместный приступ хриплого смеха напоминал своей неудержимостью кашель. В тот момент Майкл впервые осознал, что его отец чокнутый, опасный для общества психопат, по которому плачет электрический стул. Остатки здравого смысла умоляли бежать, но Майк сделал шаг к Уильяму, завороженный кошмарным зрелищем. Рубашка была закатана до локтей и всё равно кровавые брызги покрывали белую ткань до самого воротничка. Руки, живот и брюки, некогда выглаженные матерью до педантичной стрелки — отец любил порядок – были заляпаны кровью. Майкл машинально удивился тому, как не заметил её запаха, только ступив на второй этаж — сейчас тот казался настолько сильным, что Афтон едва сдержал рвотный позыв. Усилием воли он заставил себя посмотреть на женщину, вернее то, что от неё осталось. Задранная на груди кофта, вялые, неестественно лежащие руки и ноги, наконец, вспоротый живот. Это напоминало мягкую игрушку, из которой старательно доставали обивку. Только вместо игрушки его мать, а вместо обивки вывернутые наружу внутренности. Лоснящиеся сантиметры склизких, вывалившихся из брюшной полости кишок поблескивали в лунном свете, в тени сливаясь уродливой чёрной массой. Гнев внутри смешивался с паническим страхом. Всё в нем хотело крикнуть «Ублюдок!», «Мразь!», «Ненавижу», что угодно, только бы не держать в себе невозможной груз ужаса и почти физически ощущаемой боли. Но Майк молчал, не в силах пошевелить языком, будто присохшим к нижней челюсти, слушая неожиданно гулкие звуки ударов собственного сердца. — Ты чего такой мрачный, Майки? Замучила бессоница? Хочешь чтоб мамочка рассказала тебе сказку на ночь, как в старые-добрые, м-м? — Уильям поднимает голову матери за волосы, до уровня собственной физиономии, прижимаясь щекой к ледяной коже трупа. На лице отца застывшая улыбка-маска, фальшивая в каждой морщинке, только дьявольский блеск в глазах настоящий. Он схватил подбородок мёртвой жены окровавленными пальцами, крепко вцепившись в нижнюю челюсть, стал открывать и закрывать её рот в такт словам: — Когда были они маленькими детьми, увёл их из родного города человек в зелёной одежде, игравший на дудке. Видно, был это сам дьявол, потому что завёл он их прямо в глубину высокой горы. Но не хватило у него власти, чтобы загубить невинных детей, и после долгих скитаний во мраке прошли дети сквозь гору и очутились в безлюдном, диком месте, — упиваясь своим безумием, Уилл пародировал голос и интонации, с которыми мама рассказывала маленькому Майку сказку о гамельнском крысолове. — А знаешь ли ты, мой мальчик, что на самом деле стало с теми детьми? Происходящее кажется Майклу кислотным приходом, сюрреалистическим кошмаром, уродливым выкидышем распалённого алкоголем и наркотиками сознания. Он старается придумать логическое объяснение, составить план действий: нужно выбежать, позвонить в полицию- — O, du lieber Augustin, Augustin, Augustin, O, du lieber Augustin, alles ist hin! — почти крик, приказ не отводить исполненного отчаянием взглядя, хитро спрятанный в интонациях старой австрийской песни. Закинув голову трупа на плечо, Уильям делает пару танцевальных движений в темпе вальса. Безжизненное тело в его объятиях напоминает сломанную куклу. Он добивается своего — Майкл выдаёт столь желанную реакцию, широким шагом сократив расстояние между ними, он хватает отца за волосы, как тот поступил с единственным человеком в доме, проявлявшим к Майку сочувствие, бьёт кулаком по бесстыжей физиономии. — Отпусти её, тварь. Он ожидал продолжения кривляний в духе второсортного актёришки, но Уильям резким движением отбросил тело жены, и не успел Майкл повернуться на звук мерзко хрустнувших шейных позвонков неудачно приземлившегося трупа, как в челюсть прилетел апперкот. — Ты дважды делаешь одну и ту же ошибку, Майки. Нельзя недооценивать соперника, хренов Рэмбо. — Да я тебя, — хрипло бормоча угрозы, Майк делает попытку приподняться на локтях, но Уильям наваливается сверху, обеими руками сжав шею сына. Бесполезно царапаться и избивать его предплечья, остаётся лишь боль и утекающая песком сквозь пальцы надежда пережить эту ночь. — Меня видели у Карлтона, они знают, что я шёл домой, ты сдохнешь сразу за мной, мразь, — выплёвывает слова последними каплями желчи, гневно хмуря брови на покрасневшем от напряжения лице. Силуэт отца кажется размытым чёрным пятном где-то сверху, всё вокруг становится далёким, нереальным, остаются только адреналин и боль, эхо ударов сердца, гулом бьющее по ушам, да запах крови, засохшей на чужих руках. — С чего ты взял, что я собираюсь убить тебя, Майкл? — неожиданно спокойный, даже деловой тон, как будто речь идёт о важной для его компании сделке, — Ты будешь жить. При условии, что не станешь распространяться о том, что видел и начнёшь помогать отцу «по работе», — мерзкая ухмылка расползается по бледной физиономии. Тонкие, но подвижные губы обнажают два ряда зубов, под глубоко посаженными безжизненно-серыми глазами Афтона даже в ночной полутьме видны следы систематического недосыпа. Уильям размазывает кровь по футболке сына, убрав руки с шеи, но стоит Майку дёрнуться, мёртвая хватка отца тут же впечатывает запястья в дощатый пол, занозя кожу. — Клэй Берк узнает об этом первый. Я натравлю на твой жирный зад весь полицейский участок. — Ответ неверный, — очередной удар по лицу, такой, что закружилась голова. Майкл не может даже сплюнуть кровь из вновь рассеченой губы. Её становится слишком много во рту, возможно, Уильям сломал ему нос. Препираться с ним прямо сейчас ужасная идея, нужно соврать, выдумать что-то, во что тот будет готов поверить, но эта чёртова кровь вместе с непрекращающейся болью, вес навалившегося сверху тела, всё раздражает, мешая думать, оставляя слепую бессильную ярость, так что Афтон без задней мысли плюёт в отца собственной кровью. Багровые капли чертят кривую дорожку на и без того испачканной щеке убийцы. Уильям смеётся, вытирая лицо небрежным движением плеча. — Бедному Майки нечем дышать, а? И всё равно ты продолжаешь быть неблагодарной тварью без грамма дисциплины, — он почти нежно проводит правой рукой по шее Майкла, где наверняка уже виднеются краснеющие следы его пальцев, как будто наслаждаясь отчаянными выпадами сына. Этой скотине всё побоку, и Майк обрёченно поворачивает голову на бок, позволяя жидкости стекать из приоткрытого рта на пол, не заботясь о влаге и грязи, в которых валялся, вообще ни о чем не заботясь, поддерживаемый в сознании лишь жгучей ненавистью и жаждой мести. — Не думаю, что шеф полиции поверит сопляку на ЛСД, к тому же ты не станешь ничего ему говорить. — Откуда ты- — Заткни свой рот, портишь интригу. Отец берет лицо за подбородок и поворачивает к себе, склонясь над Майклом так низко, что тот с отвращением слышит и ощущает его дыхание кожей. Затем он бьёт все возможные рекорды мерзости, целуя окровавленные губы сына. Когда чужой язык оказывается в медленно наполняющемся новой порцией крови рту, Майк широко распахивает глаза, предпринимает новые попытки вырваться, как будто омерзение придало ему сил. Уильям не отвлекается ни на секунду, не смущаясь ни металлическим привкусом на губах и языке Майкла, ни его слабыми ударами по плечам и груди в дурацком стремлении оттолкнуть. Он отстраняется только когда отпрыск вновь начинает захлебываться кровью, целует багряным ртом щеку, затем скулу, нижнюю челюсть Майка, касаясь нежно, как никогда раньше. — Перестань, прекрати немедленно, меня сейчас вырвет, — Майкл сплёвывает кровь на пол, действительно чувствуя тошнотные позывы то ли от кровопотери и боли с усталостью, то ли от ласк самого отвратительного существа на земле. — Неужели это более мерзко чем труп твоей любимой мамочки? Ты меня удивляешь, — Майк жмурится, стараясь не думать об отчётливо различимых в тишине ночи влажных звуках, с которыми отец оставляет засосы на шее, о тёплых губах психопата на коже, изуродованной его же усилиями. Остаётся только забыться, игнорировать, закрыться в собственных мыслях в попытке сохранить целостность психики. Уилл не даёт ему сделать это, задрав футболку выше груди и больно сжав соски в пальцах, чем добивается громкого нецензурного возгласа, удара по ухмыляющейся физиономии. — Будешь сопротивляться — я перережу тебе глотку, Майкл, не сомневайся, — холодное лезвие у горла. Уилл достал нож неведомо откуда меньше за секунду, скорость реакции и координация движений при этом удивили даже Майка, не меньше самого жеста — угрозы сыну ножом. Он промолчал в ответ, закрыв глаза, стараясь не дышать, пока отец, издеваясь, обводил острием кадык. — Вот умница, — торжество успешного дрессировщика. Убрав нож, Уильям наконец занялся делом, расстегнул ремень, потом ширинку, стянул джинсы вместе с бельём, оставляя задницу сына мёрзнуть на холодном полу. Похоже его ласки были не более чем провокацией — нежничать Афтон старший не собирался. Никогда в жизни никто не пытался его изнасиловать. Было забавно угрожать чем-то подобным опущенным за школой, но и у самого Майка дело никогда не доходило до полового акта с мужчиной. Не при каких обстоятельствах. Его первым партнёром собирался стать собственный отец. Стоило ли быть в ужасе? Пожалуй. Но к стыду Майкла после всего увиденного за ночь, после всех ударов и миллилитрах пролитой крови, лёжа на холодных заляпанных досках всё, что он чувствовал, когда Уильям раздвигал его ноги — желание уйти, или уползти, если не сможет, отмыться от грязи этого дня и как следует отоспаться, молясь не увидеть во сне отца или, что хуже, мать. — Ох и не ожидал я этого исхода. Не подготовился, ха. Оближи их, если не хочешь, чтобы я делал всё насухую, — прикосновение к губам подушечками пальцев. — Что ты творишь, — обессиленный шёпот, — Папа, не на-, — устав слушать бессмысленные просьбы с первых слов, Уильям взял дело в свои руки, буквально, сунув кисть чуть ли не в глотку Майкла. Не то чтобы иметь сына в рот пальцами входило в планы на сегодняшнюю ночь, но Уилл не жаловался, терпеливо пачкая руку в кровавой слюне задыхающегося мальчишки. К его чести, Майк прекратил бессмысленные попытки сопротивляться, за это с ним, пожалуй, стоило обойтись помягче. Два пальца отказались влезать в неразработанную задницу, и пришлось начинать заново с одного, Майкл прикусывал и без того ноющую тупой болью губу, мысленно молясь всем богам о скорейшем прекращении унижений, на что отец звонко шлёпнул его по жопе свободной рукой. — Расслабься, если не хочешь страдать сильнее, — истерически засмеялся внезапно озарившей больное сознание мысли, — А ведь я мог бы сделать это ножом: как считаешь, он влезет? — мерзко хихикая, Уильям ритмично двигает запястьем, стараясь протолкнуть пальцы как можно дальше. — Надеюсь у тебя не встанет, — Майк хмурится, отведя взгляд. Обида с болью ушемленной гордости жжёт его изнутри. — Да ну? Смотри сюда, — Уилл убирает руку и Майкл становится невольным свидетелем того, как отец спускает брюки и бельё, с торжествующим видом обхватывает стоящий колом член. Он поглаживает бедра Майка, разводя их как можно шире, с удовольствием глядя на его грустную, испачканную в крови мордочку, когда головка касается дырки сына. Уильям входит наполовину плавным движением бёдер, какой-то хищнический инстинкт внутри, сродни голосам у шизофреников, требует, чтобы он забрался как можно глубже, во всех возможных смыслах разрушив своего непослушного мальчика изнутри. И Уилл не видит смысла сопротивляться низшим инстинктам, раз те приносят ему столько наслаждения, и тут же толкается в горячей, мучительно тугой заднице, двигаясь так быстро, насколько это возможно, учитывая наскоро разработанные мышцы. Майкл визжит, болезненно жмурится и рефлекторно сжимается внутри, отчего им обоим становится труднее. Уильяму наплевать, сопротивление чужого тела его как будто раззадоривает, Афтон спокойно терпит даже собственную боль, выдерживая ритм. — Давай, кричи во весь голос, никто не придёт тебя спасать, — размашистый шлепок по бедру. Но Майк не кричит, а только издаёт сдавленный звук, напоминающий сдерживаемое рыдание. — Правда же, дорогая? Ты не против? Наш малыш повзрослел, — прикладывает руку у уху, чуть наклонившись в сторону, где лежит тело его жены, — Чтоже, никаких возражений. А что до тебя, это довольно грубо заниматься сексом при матери. Тебе такое нравится? Что за грязный мальчишка, — треплет по щеке как совсем маленького ребёнка. Майкл закрывает лицо руками, умоляя бога, в которого не верит, чтобы всё прекратилось как можно быстрее. У него разбита губа и вероятно сломан нос, во всяком случае, из-за засохших сгустков крови, забивших дыхательные пути, приходится дышать ртом. А ещё раскалывается голова, отмёрзла спина и всё, что ниже. Уильям приноровился трахать его так, что процесс почти не приносил бы физически неприятных ощущений, не будь задница Майка едва ли не разорвана им же до этого, так что и плавные толчки, даже те, что попадают по простате, заставляя краснеть, сдерживая стоны, причиняют боль. Что говорить о растоптанной гордости? Напоминание о матери в такой момент с хрустом ломает что-то внутри него, становится последней каплей. — Как же я тебя ненавижу, — из груди рвутся нервные, порывистые вздохи. Майкла всего трясёт, по щекам бесконтрольно стекает солёная влага — это похоже на начало истерики. Впрочем, влажные шлепки в ритм движений и издевательский смех насильника заглушают едва различимые в них рыдания. — Давненько я не слышал твоего плача, — Уильям склоняется над Майклом, принимаясь с восторгом слизывать смесь слез и крови с его лица, целует и без того задыхающегося мальчишку в губы, не получая ни ответа ни сопротивления. Ему похоже нравится зрелище разбитого и униженного сына, ощущение власти над ним, это счастье патологического лжеца, лицемера и убийцы, впервые открывшего кому-то свою настоящую личность. — Знаешь, Майки, из тебя вышла бы неплохая шлюшка. Впрочем к чему здесь сослагательное наклонение? — снова смех, вызвавший в Майкле прилив отвращения сильнее самой реплики. Уильям не просто дразнится, он настроен вполне серьёзно, только Майк пока что не знает об этом. Догадывается ли? Впрочем, кто может быть уверен в том, что происходит в голове у этого типа, покрывающего холодную кожу груди подростка жадными поцелуями? Афтон выглядит так, как будто действительно наслаждается процессом, поглаживая живот сына и даже расщедрившись на пару движений рукой по его члену в такт собственным толчкам. Майкл не понимает его мотивов, отказывается понимать, мысленно проклиная Уилла на разный лад. — Ну, ведь ты твёрдый. Давай, кончи для папочки. Если это — то, чего он хочет, если так пытка закончится быстрее. Майк откидывает голову, задрав подбородок и закрывая глаза. Он пробует отдалиться от происходящего, забыть о событиях этой ночи, представить себя с Джессикой, Чарли, да хоть с той симпатичной брюнеткой с вечеринки Карлтона. Вообразить изящную женскую ручку с аккуратно накрашенными ноготками вокруг своего пениса, умоляющий взгляд оленьих глаз с огромными ресницами, улыбки, стоны, красивые тела, покрытые мурашками от возбуждения. Этот фокус стоит ему мучительных попыток не думать о члене отца в собственной заднице. Но тот гад, будто угадывая мысли Майкла, наваливается сверху, сменив угол проникновения, душа своим присутсвием, запахом, требовательным взглядом серых глаз. Уильям входит до конца широкими, резкими движениями с удивительной для его возраста энергией, надрачивая член Майка, будто решив, что для полной победы ему не хватает спермы сына, умудряясь одновременно целоваться, слишком настойчиво и страстно, чтобы от этого возможно было отвлечься. Несмотря на то, что Майкл готов уступить отцу (Что угодно, только бы это прекратилось, верно? Во всяком случае так говорил себе младший Афтон), когда он заканчивает первым, лицо помимо воли заливается краской до кончиков ушей. — Хороший мальчик, — знакомая фраза жжёт остатки человеческого достоинства не хуже расплавленного металла. Сил практически не остаётся, Майк стиснув зубы терпит последние быстрые толчки Уильяма. — Только не внутрь. Я не хочу ходить с твоей спермой в заднице. — Как пожелаешь, — прежде чем Майкл успевает понять значение этих ехидных слов, Уильям достаёт член из всё ещё ноющего болью ануса, меняя позу. — Ты блять, — запоздало приподнимается на локтях, намереваясь как-нибудь увернуться. — Именно, — после серии быстрых движений рукой Афтон спускает на лицо сына. — Мразь, — рычит сквозь зубы, едва успев закрыть глаза, ощущая стекающую по коже мерзость. Пахнет семенем, кровью и потом, Уильямом Афтоном. Бессильно откинувшись назад и больно стукнув затылок по собственной глупости, Майк надеется лишь на то, чтоб однажды свести этот запах со своего тела и из воспоминаний. Навсегда. Вялым жестом он вытирает физиономию и устало закрывает глаза. Открыв их в следующий раз, он находит себя в прежнем положении, полуголым на холодном полу. Превозмогая боль и усталость, желание уснуть, с тем, чтобы больше не просыпаться, Майк одевается и кое-как встаёт на ноги. Зад у него при этом болит так, что каждое движение причиняет мягко говоря дискомфорт. Он не находит тела поблизости, только кровавые следы на полу дают знать о том, что какое-то время назад здесь лежал труп его матери. Отца также нет, а значит нужно использовать эту возможность по максимуму. Сгибаясь пополам в муках, борясь с тошнотой и головокружением, он спускается так же долго и тяжело, как поднимался, по знакомой наизусть скрипущей лестнице, стараясь быть тихим, сдерживая позыв закашляться, прочистив забитую засохшей кровью носоглотку. Снаружи первые лучи солнца красят небесный холст широкими мазками персикового и золотого. Прохладный ветер наполнен запахом свежести, каждая травинка блестит каплями утренней росы. Майкл не может поверить в то, что этот кошмар закончился, его потряхивает нечто сродни истерическому припадку, пока тот делает первые шаги по крыльцу дома. Он обязательно сбежит как можно дальше. Перекантуется у Чарли, а там рванёт в какой-нибудь Денвер за кучу километров, начнёт новую жизнь, будет браться за любую работу, и возможно однажды сможет забыть события прошедшей ночи. Блистательные планы прерывает резкая боль в затылке. — Трижды. Так и не научился на своих ошибках, — Уилл едва сдерживает желание пнуть идиота по почкам, брезгливо оглядывая второе тело на его счету за прошедшие сутки. Когда Майкл вновь приходит в сознание, его окружает знакомый интерьер: плакаты модных групп на стенке, пыльные награды времен младшей школы, запах любимого парфюма. На ум приходят мысли о том, что нужно собираться в школу, на подработку, что он проспал все возможные дедлайны. Но стоит сделать единственное резкое движение корпусом, как всё тело тут же пронзает невыносимая боль. Такое ощущение, что болит каждая его часть, каждый сантиметр. Тут только Майк замечает повязки на руках, голове и шее, заставляет себя вспомнить прошедшие события, с привкусом горечи на языке закрывает лицо, будто стараясь спрятаться от правды, вернуться в сонное небытие, потому что сил мириться с реальностью у него не осталось. Слышится скрип половиц и поворот дверной ручки. Майкл с ужасом оборачивается на звук, тут же скривившись от очередного прилива непередаваемых ощущений. — Проснулся? Как твоё самочувствие? Доктор сказал, что кости носа срастаются правильно, но я всё равно отвезу тебя на рентген, когда придёшь в себя. Надеюсь ломать его заново не придётся, — Уилл усмехнулся, как будто эта шутливая угроза и впрямь его рассмешила. — Ну что, на сей раз урок усвоен? Отец усаживается на стул у кровати, внимательно наблюдая за выражением страха и отвращения в лице Майка. На нём безупречный костюм, волосы идеально уложены, даже мешки под глазами не так заметны — похоже прошло немало времени. — Ещё планируешь убегать от любимого папочки? — состроив жалостливую физиономию, Уильям протягивает к Майклу руку. Тот дёргается, как от ожога, больно ударившись плечом о стену, резко вдыхая в тщетной попытке сдержать всхлип. — Ты расскажешь об этом полиции? — уже серьёзным тоном, понятливо убрав руку от лица сына. Произнося эти роковые слова Афтон в очередной раз выглядит так, будто заключает важную сделку. Сложенные на коленях руки, напряжённая прямая спина и колючий, обжигающий ледяным спокойствием взгляд придают ему вид высокомерного дельца. Майкл едва успевает прикусить язык, но Уильям понимает всё по блеснувшему ненавистью взгляду исподлобья. Понимает и гаденько улыбается, растягивая тонкие губы. — В таком случае не забудь рассказать им, как валялся там полуголый, испачканный в собственной крови и чужой сперме. Уверен, тебя поймут и разумеется поверят. Станешь школьной знаменитостью. Уже представляешь новые прозвища? Что тебе больше нравится, «лжец» или «давалка»? — тихий смех, от которого затылок мгновенно покрывается мурашками, — Надеюсь, ты не боишься последствий собстенных решений. Смелость это прекрасное качество, моя маленькая шлюшка, — прикосновение сухих холодных губ ко лбу. Так целуют покойников. Когда дверь за отцом закрывается, Майкл сворачивается калачиком, несмотря на дикую боль и позволяет себе сдавленные рыдания, стараясь не издавать ни звука, задыхаясь и захлебываясь в слезах, остервенело растирая распухшие покрасневшие веки, размазывая влагу по повязкам на руках и лице. Отчаяние, жалость к себе и страх за собственную жизнь, а главное ощущение абсолютного бессилия, полнейшей капитуляции пред ненавистной до нервной дрожи в пальцах сволочью, окончательно добивают. И остаётся только удивляться тому, сколько ужасов способно вытерпеть человеческое существо.