Queen's love

Когда она думала о победе, её сердце начинало биться чаще, а на глаза невольно наворачивались слёзы; когда она, лёжа в палатке среди десятков таких же бойцов, неожиданно приходила к мыслям о последней беседе с королевой, то невольно сжимала кулаки и порывисто выдыхала. Она помнила, как пах кабинет, как пахли отливающие медью чёрные волосы, как свет лился сквозь створки окон. Помнила, как холодно отвечала королеве, как почти сдержалась, когда та заплакала. Помнила, как за шею потянуло что-то тяжёлое. Золотой медальон на груди жёг. Марслайн прятала его под рубашкой, за бронёй, боясь потерять; порывисто клала под подушку и засовывала в сапоги, пока лежала в госпитале. И каждый раз ставила точку у себя в голове. Откидывала всё назад, напоминала себе, где она и зачем она здесь. Марселайн — на войне. Марселайн проигрывала и выигрывала, была на том сражении, которое изменило ход войны, была на сражении, которое всё закончило. Марселайн получила шрам на пол-лица, видела разгром армии Халварда, видела трупы; она кричала вместе со всеми, и крик отдавался эхом внутри неё, как в пустом сосуде. Марселайн не думала о том, что она испытала, ведь она всё же смогла защитить свою королеву, защитить Аскера, защитить маленькую принцессу Ариадну. И Марселайн не знала, что она чувствовала, когда ехала верхом сквозь разорённые сёла, когда ловила на себе восторженные и в то же время запуганные до полусмерти взгляды. Не могла объяснить, каково это — обнаружить избу, в которой переночевал по дороге на фронт, сгоревшей дотла, да так, что только одна стена с пустыми глазницами окон напоминала, что на месте пепелища раньше что-то было. Марселайн невольно думала, как королева будет всё это восстанавливать, строить, строить, восстанавливать; как она создаст приюты для сирот, околачивающихся с голодными глазами вдоль дорог; как она выслушает мириады прошений; сколько приказов отдаст и подпишет король, как он прочтёт сотни отчётов, будет кричать и злиться, и королева не сумеет отвести его в сторону и успокоить, как всегда делала это в мирное время. Марселайн не знала, что чувствовала та день за днём, не знала, сколько раз королева плакала ночью, дрожа от бессилия, чтобы наутро выступать перед перед простым народом и солдатами, убеждая их в неминуемой победе. Марселайн и в голову не приходило, как королева встретит её, что ощутит, когда обнаружит живой. Марселайн не знала, что сама сможет почувствовать что-то, увидев королеву вновь не сквозь тяжёлый бред с перебинтованными из-за ран глазами, а в солнечном свете, таком, в каком она когда-то её и покинула. Марселайн представить не могла, что после смерти командира её повысят, что она вновь увидит такой родной и знакомый замок, что её, отрезавшей голову главнокомандующему войск Халварда, удостоят чести лично сообщить Их королевским Величествам об окончании войны. Что она войдёт в зал для слушаний, где король с королевой будут сидеть на троне, а вдоль стен толпиться люди — учёные, военные, чиновники, так ждущие новостей, так жаждущие услышать заветные слова. Марселайн ещё издалека видела расширившиеся от удивления глаза, видела, как дрогнула королевская рука, и медленно шла вперёд, держа начищенный до блеска шлем. Марселайн остановилась перед тронами под взглядами сотни людей, собравшихся в зале, и ещё нескольких десятков тех, кто смотрел за происходящим из-за дверей, и начала говорить так, чтобы все присутствующие её услышали: — Ваше Величество, — она встала на колено, преклонив голову, и лишь краем глаза увидела, что королева, не сдержавшись, вся подалась вперёд и поднялась на ноги, — я, леди Марселайн Лаубе, посвящённая в рыцари её Величеством и участвовавшая во имя Её процветания в боях под Эруфтом, — она подняла голову, смотря прямо на короля, не бросая и взгляда в сторону Её Величества, — лично сообщаю Вам: войска Халварда разбиты и отброшены к границам Прессии, а потому опасности более не представляют. Король, тоже подавшийся вперёд и слушающий её, с облегчением выдохнул и слабо, устало улыбнулся. Он выпрямился на троне и кивнул; Марселайн встала в тишине, в которой присутствующие осмысливали услышанное. Никто не смел заговорить в полный голос раньше монархов. Король молчал, а королева, потрясённая, ничего не произносила, всё так же стоя перед троном и глядя на ту, кто добровольно ушёл на фронт, ту, кто сказал «Для меня будет честью умереть за Ваше имя» и ту, на чьём лице сверкали теперь боевые шрамы. Зал уже начал растерянно перешёптываться, как вдруг откуда-то из-за трона, не сдерживаемая никакими няньками, с восторженным вскриком «Марс!» выбежала в платье маленькая Ариадна. Она бросилась обнимать воительницу во весь свой невысокий рост, едва доставая руками выше защищённых набедренными щитками ног. Зал на секунду замолчал, а после восторженно взорвался. Невероятно: принцесса так рада победе, что выбежала встречать воина, принёсшего весть о ней. Марселайн ничего не оставалось, кроме как слабо улыбнуться и положить на голову принцессе ладонь в тяжёлой перчатке. Лаубе не двигалась с места. Королева смотрела на неё в упор, прикрыв рот ладонью, и Марселайн видела, как сложно ей сдерживаться во всеобщем ликовании, как тяжело не иметь возможности обнять свою стражницу, которая могла умереть в любой день этой треклятой войны, и как ей больно от холода и того чувства в глазах Марселайн, похожего на отстранённость, на разрыв, отрез, на то, что называют… называют: «Нам будет лучше, если мы будем как можно дальше друг от друга». После их последней встречи изменилось слишком многое. Слишком многое.