Мертвая рыба

Той ночью он не мог уснуть. Знать, что теперь их разделяют не несколько сотен километров и невысказанные признания с его стороны, а всего лишь одна жалкая стена, и при этом не иметь не единой возможности обнять ее, прикоснуться к ней, зарыться носом в ее золотистые волосы, все это выглядело сюрреалистично и глупо. Больше всего ему сейчас хотелось просто зайти в ее комнату, лечь рядом с ней, прижать ее к своей груди и больше никогда не отпускать. Но он не мог. Ициар была с ним вежлива, доброжелательна, но ни разу не дала ему ни малейшего повода позволить себе притянуть ее в свои объятия. Он не мог себе позволить ничего, кроме мыслей о том, как она сейчас беззаботно спит в своей постели. Как ее волосы разметались по подушке. И он совершенно не мог выбросить из головы ее шелковую пижаму, в которой она открыла ему дверь этим утром, давая ему шанс войти в ее жизнь. Чертова пижама. Эти бретельки могли бы соскользнуть с ее плеча от одного его дуновения, обнажая все то, что Альваро видел в своих снах едва ли не каждую ночь. Он мог бы прикоснуться к ее мягкой коже поцелуем, скользя губами ниже, к ее груди, одаривая вниманием ее ореолы. Он помнил этот потрясающий контраст во время съемок Эпицентра, когда она терлась об него, — такая мягкая грудь и затвердевшие соски, которые, казалось, могли бы поцарапать его. Он хотел почувствовать эту твердость и мягкость одновременно под своими губами прямо сейчас, прежде чем отодвинуть ее короткие пижамные шортики, чтобы найти ее мокрой и готовой к нему. Он хотел целовать ее живот, чувствуя ее конвульсии, слыша ее мольбы прекратить мучить ее щекоткой. Он бы удержал ее и потерся своей бородой сильнее о самое чувствительное место, чтобы она снова рассмеялась и попыталась вырваться. Он бы не мучил ее долго, нет, это было бы легким отвлечением прямо перед тем, как он вопьется своим ртом в ее складочки, смакуя ее соки, заставляя ее кричать теперь уже от удовольствия, не удерживая ее и позволяя ей выгнуть спину в самом сильном оргазме. Он позволит ей кончить ему на язык, прежде чем он нависнет над ней и засунет свой язык в ее рот, проведя по ее небу, заставляя ее чувствовать свой собственный вкус у него во рту. Он не мог сдерживаться больше, в низу живота гудело и он, поддавшись фантазии, отодвинул резинку боксеров, вываливая свой налившийся член наружу. Он неторопливо провел по нему рукой. И снова. Его рука была сильной, немного грубой, и ни в какое сравнение не шла с мягкостью ее губ на нем. То, как она крепко обхватывала его одной рукой, создавая невероятное давление в том месте, где всего миллиметром выше ее рот дарил ему потрясающую мягкость. То, каким горячим казался ее язык, когда она рисовала на нем маленькие круги, заглатывая его все глубже. То, как она могла резко менять темп, когда казалось, что он уже готов взорваться, но она сию же секунду становилась невыносимо медленной, мучая его и заставляя его умолять ее не останавливаться. То, как спустя пару легких поглаживаний она позволит ему кончить, проглатывая его семя, вылизывая его дочиста, уничтожая любую улику того блаженства, которое она доставила ему всего несколько секунд назад. Но несколько секунд назад ее здесь не было, и ему необходимо было позаботиться самостоятельно о том, чтобы Ициар не узнала о том, как сильно он мечтает о ней и насколько не способен он совладать со своими желаниями. Он стянул с себя боксеры, переодел их и направился в ванную, чтобы замести следы своего удовольствия. Проходя мимо ее комнаты он услышал легкие всхлипы. Неужели она слышала его? Морте ударил себя рукой по лицу, той самой, в которой сжимал многострадальные боксеры, и несколько капель его спермы попали ему на губы, которые он машинально облизнул. «Черт, невкусно!» Намыливая трусы под струей холодной воды, он не мог понять только одного: почему она плакала в своей комнате, если слышала его? Разве не логичнее было ворваться к нему в комнату, хватая его чемодан и прогоняя его к чертовой матери? Конечно, если бы она ворвалась к нему в тот момент, он бы не совладал с собой, прижимая ее к дверному проему, превращая свои мечты в реальность. И на секунду его пронзила боль: он ведь действительно бы сделал это, не задумываясь. Еще несколько часов назад он обещал ей, что не будет торопить ее, что готов ждать ее всю свою жизнь, а теперь бы он не принял во внимание ни ее слезы, ни ее мольбы остановиться. Он слишком сильно хотел ее, он слишком сильно нуждался в ней. Конечно, позже он, вероятно, покончил бы с собой, понимая, что он натворил. И она понимала это. Она переживала насилие Роберто слишком долго, и все же она была достаточно сильной, чтобы пустить его в свою квартиру, чтобы доверить ему свое убежище. Она доверяла ему достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности рядом с ним. И теперь он понимал, что разбил ее доверие в первую же ночь. От злости он тер боксеры о костяшки своих пальцев так, будто намеревался разрезать их на мелкие кусочки. Честность, ты помнишь, Альваро? Он тихонько постучал в дверь ее комнаты. Если она не спала, она услышала бы этот стук, но она не ответила. Мог ли он войти в ее спальню? Если она не отвечала ему, потому что не хотела его видеть, то ему было необходимо поговорить с ней. Она должна знать, что он никогда не захочет причинить ей вред. Но он может нанести его ненарочно, не в силах совладать с собой. Он осторожно повернул ручку и вошел во тьму. В ее тьму. Ее волосы были раскиданы по подушке, лунный свет освещал ее лицо, отбрасывая на щеки тень ее ресниц. Лямки ее ночного топика соскользнули с ее плеч. Все было так, как он и представлял себе. За исключением одной детали — она не была погружена в безмятежный сон. Ее лицо искажала страшная гримаса, и она слабо скулила во сне, не в силах сбежать из оков ночного кошмара. — Нет, нет, Роберто, — тихо умоляла она, не просыпаясь. Роберто. Она плакала не из-за него. Она не слышала того, что он делал за стеной всего полчаса назад. Она не боялась его. Ициар заерзала в постели, пытаясь вырваться из рук того, кто уже ушел из ее жизни. Он ушел. Но демоны, которыми он проклял ее, остались с ней, и теперь мучали ее, не позволяя ей ни на секунду забыть страхи и отдохнуть от боли. Она не могла сбежать от них даже во сне. Мог ли он разбудить ее? Она, вероятно, испугается, если увидит его в одних трусах в ее спальне, склонившегося над ней, трясущим ее за плечи в попытках разбудить. Он был обязан разбудить ее: она забирала его боль четыре года, неся бремя своей собственной. И теперь она нуждалась в том, чтобы он пришел и вырвал ее из ужаса, который отражался на ее лице сквозь сон. Он вышел из ее спальни, неплотно прикрыв дверь. Подошел к кухонному островку, взял стакан и со всей дури швырнул его об кафельный пол. Всхлипы прекратились. Спустя несколько секунд Ициар появилась на кухне, поправляя лямки своего топика и включая свет. — Что здесь за шум? — сонно спросила она. Губы Альваро изогнулись в самой невинной улыбке. — Я хотел попить воды, но в темноте споткнулся и уронил стакан, — выпалил он первое, что пришло ему на ум. Ициар закатила глаза и открыла дверцу под раковиной, где хранились всевозможные щеточки и тряпочки. — Осторожно, не наступи на стекло, — сказала она, ловко орудуя щеткой и загоняя мелкие осколки на совок. — Прости, что разбудил тебя. Но нет, он ни капли не жалел о том, что прервал ее сон.