Мертвая рыба

Последние два месяца были для него сущим адом. Он снова просыпался в холодной постели, только на этот раз он просыпался один — Бланки рядом не было. Больше никто не устраивал ему скандалов, хоть они никогда и не были беспричинными. И, казалось бы, эту разлуку он должен перенести легче, чем перерыв между съемками сезонов «Бумажного дома». Вот только если тогда он относился к Ициар как к несбыточной мечте о счастье, то теперь он точно знал, что она вернется. И это знание заставляло его считать минуты в ожидании ее возвращения. Два месяца. Шестьдесят один день. Одна тысяча четыреста шестьдесят четыре часа. И еще семнадцать часов, прежде чем он откроет входную дверь по возвращении с читки очередного проекта, и застанет ее дома. Одна тысяча четыреста шестьдесят четыре часа. Восемьдесят семь тысяч восемьсот сорок минут. Он старался напиваться перед сном, чтобы семь часов в каждых сутках пролетали незаметно за крепким сном. Еще дважды по полчаса он принимал душ. Сорок минут занимала домашняя тренировка. Дважды по сорок минут уходили у него на путь до работы и обратно до дома. Его концентрации хватало от силы на два часа работы — остальное время его не волновала профессиональная этика — он не мог не думать о ней. Дважды в неделю он забирал детей из школы, проводя с ними время в парке развлечений и помогая с уроками, но даже они не были в состоянии защитить его от тоски по ней. Ожидание было для него более сложной задачей, чем очередная задачка про апельсины Рафаэля, будь они не ладны, не могут детям в таком возрасте задавать задачи, которые не могут решить даже их родители. Семьсот тридцать два часа. Сорок три тысячи девятьсот двадцать минут. Ровно столько времени она занимала его мысли за последние два месяца. В начале он пытался готовить самостоятельно, чтобы украсть у себя еще немного времени. Скачал приложение для изучения китайского языка. Попытался сесть за написание книги (ей ведь нравятся писатели — сначала Марио, теперь этот Джон). Все его попытки занять себя разбивались одна за другой. Стоило ему сесть на диван, как он вспоминал мягкость ее губ на его члене, когда она стояла на коленях перед ним, сидящем ровно на том же самом месте. Стоило ему попытаться начать готовить еду, как воспоминания о ней, распластавшейся под ним на столешнице, выгибающей спину с его именем на губах, окатывали его ледяной водой. И он был безмерно благодарен Jameson, — несколько бокалов виски на камнях не позволяли ему узнать, какие воспоминания таит в себе постель, которую он делил с ней. Тем не менее, никакой алкоголь не мог избавить его от чувства опустошения по утрам, когда он все еще инстинктивно пытался нащупать ее макушку своими губами. Ее там не было. И сегодня он в очередной раз проснулся один. В очередной раз первым, что он увидел открыв глаза, было не ее лицо, а пустая подушка, которая за последние два месяца уже получила от него несколько ударов, словно это она была виновата в том, что его любимая лежала не на ней, а находилась где-то за сотни километров в Бильбао. Это был последний удар. Это было последнее утро, когда он проснулся один. Это были последние девятьсот минут без нее. Тренировка. Душ. Завтрак. Работа. Ее объятия. Порадовавшись гениальному плану на день, он написал ей очередное «Доброе утро» и, получив ответ, покинул их постель. Репетиции не приносили ему никакого удовольствия. Он не мог сосредоточиться на роли, он не мог сосредоточиться на том, что так старательно пытался донести до него режиссер, и, черт побери, он даже не мог узнать, приехала ли она уже. Едва он прибыл в репетиционный зал утром, как его мобильник предательски запищал, уведомляя о разряженном аккумуляторе. Секунды превращались в минуты. Минуты в часы. Он сбился со счета. Но легкие прикосновения сумерек к испанскому небу дали ему понять, что время, которое он проведет за рулем автомобиля по пути домой, станет последним, что он проведет без нее. — Ты не получил мое сообщение, — спросила она его шепотом, прежде чем оказаться прижатой к стене, чувствуя его губы на своей шее. Она здесь. Такая теплая, такая мягкая в его объятиях. Такая родная. Он грубо целовал ее шею, в попытках оставить на ней следы его любви к ней, сжимая руками все ее тело, мечтая насладиться ею после долгой разлуки. — Альваро, — она попыталась возразить, но он молниеносно заткнул ей рот поцелуем, проникая своим языком внутрь, игнорируя любые ее попытки оттолкнуть его. — Кхе-кхе, — донеслось из кухни. Альваро повернул голову и проклял архитектора, который решил совместить кухню, гостиную и прихожую в одно огромное помещение, не позволяющее ему прямо сейчас спрятаться за угол, чтобы избежать заинтересованного взгляда. Ициар, наконец, высвободилась из его объятий и, одернув футболку и ткнув в бок застывшего Морте, натянула вежливую улыбку: — Альваро, познакомься, это Эйцибер Мартинес — моя мама. Морте неуклюже кивнул в знак приветствия и в следующую секунду его лицо ничем не отличалось от красного джемпера пожилой женщины. Еще секундой позднее, Альваро увидел, как дверь комнаты, которую он занял пять месяцев назад, когда только переехал к Ициар, отворилась. — А это Андони Итуньо, мой отец. Грозный взгляд старшего сеньора заставил Морте нервно сглотнуть. — А это Альваро Морте, — продолжала Ициар формальное знакомство, — Мой… — Амиго, — вырвалось у Морте, и он едва мог признаться, что этот сдавленный хриплый голос в действительности мог принадлежать ему. Сеньора Мартинес прыснула в кулачок от смеха: — Да, я вижу, какие вы хорошие друзья. Теперь ее джемпер проигрывал в степени глубины красного лицу Альваро. — Поможешь мне с ужином? — Ициар повернулась к Альваро, хватая его за локоть и буквально волоча за собой на кухню, — Папа, вы уже разобрали вещи? Хорошо устроились? — Не так хорошо, как твой амиго, — ответил сеньор Итуньо, и Альваро мог поклясться, что пожилая пара мысленно прокляла его, по крайней мере, четырежды за последние пару минут. Спровадив родителей на диван и громко включив телевизор, чтобы не дать им подслушать их кухонный разговор, Ициар присоединилась к нему, немедленно вырвав из его рук морковь, которую Альваро с остервенением натирал в салат. — Во-первых, вымой руки с мылом! — шикнула она. — Почему ты не сказала, что они приедут? — Я узнала об этом в последний момент и сразу же написала тебе сообщение. — У меня телефон разрядился, — плюнул Альваро, проклиная свою удачу. — Я бы сейчас пофлиртовала с тобой в стиле Серкель, — улыбнулась Ициар, — Но у нас действительно нет на это времени. Значит, во-первых… — Во-первых уже было, — перебил ее Альваро. — Что? — Про мытье рук, помнишь? Ициар закатила глаза и продолжила: — Они ничего не знают о моих отношениях с Роберто… — Ты не сказала им? — Альваро удивленно поднял на нее брови. — Не задавай вопросов, а просто запоминай, — отмахнулась Ициар, — Они к Роберто относятся как к родному сыну, и он, естественно, уже поплакался им в жилетки, что я, негодяйка такая, бросила его, золотого такого, ради напыщенного известного женатого актера. Альваро попытался возразить, но она не позволила ему перебить себя: — Они останутся у нас на два дня и уедут в воскресенье. И, я тебя умоляю, — Ициар подняла на него пронзительный взгляд, — Постарайся уберечь мою бедную голову от очередного скандала. Я уже достаточно нравоучений наслушалась за эти два месяца. — Так значит, вы живете вместе, — завязала разговор сеньора Мартинес, едва Ициар подала горячее, — В съемной квартире? — Я выкупил ее для нас, — сказал Альваро, и от его взгляда не ускользнула нежная улыбка Ициар. — И зачем нужно было покупать новое жилье, если у Ициар была чудесная квартира в Бильбао? — Мама, — Ициар бросила извиняющийся взгляд на Альваро, — У Альваро работа в Мадриде, да и у меня в Бильбао пока все тихо. — Так значит, ты все же отказала Джону? — Эйцибер не собиралась снижать напор. Альваро мысленно улыбнулся. Он просил ее не соглашаться на этот проект. Его любимая женщина — звезда, и не сегодня — завтра ей придет письмо с новым предложением, гораздо лучшим, чем сериал для местного телевидения. И далеко не одно. Он знал это. — Я согласилась, но они начнут съемки только в ноябре, — перебила его мысли Ициар. — Но в ноябре у нас начинается промоушен заключительной части, — он растерянно посмотрел на нее. — Ничего, четыре часа в пути меня не смущают, — Ициар продолжала жевать курицу с самым невинным видом, — К тому же, мне действительно понравился сценарий Джона. — А свою предыдущую квартиру вы оставили жене? — сеньор Итуньо не собирался переводить разговор в сторону искусства, избегая темы, которая волновала его больше всего. А именно, личное счастье его дочери. — С моей стороны было бы не этично поступить иначе, — спокойно ответил Альваро, — Ведь это я ушел от нее. — И тем не менее, вы до сих пор не подали на развод, хотя живете с моей дочерью уже пять месяцев. — Мы ожидаем судебного решения, — он пытался сохранять спокойное лицо и вежливый тон, хоть это и давалось ему невероятными усилиями. — Тем не менее, вы начали жить с моей дочерью до официального развода, — продолжал Андони, — Как, вы думаете, общество отнесется к этому? Ици, тебя не пугает клеймо разлучницы? — Мы не собираемся афишировать наши отношения до полного завершения бракоразводного процесса, — ответил Альваро. — Вы разводитесь через суд? — перебила его Эйцибер. — У нас двое несовершеннолетних детей… — сказал Альваро, но был прерван отчаянным кашлем сеньоры Мартинез, которая поперхнулась морковным салатом. — Да, двое прекрасных близнецов, которые меня обожают и с радостью приезжают к нам на выходные! — затараторила Ициар, протягивая матери стакан воды. — Кстати, они спрашивали, когда ты вернешься, — Альваро улыбнулся своим словам. Он боялся, что дети не примут его новую женщину, но кто способен устоять против ее улыбки и математической грамотности? Ициар готова была сказать в ответ что-то приятное, но ее взгляд споткнулся о глаза ее отца, прожигающих дыру в ней. — Ици, этот подонок тебя бил? Никто не мог рассказать ему. Она слишком хорошо скрывала свои отношения с Роберто под маской стабильного тихого счастья. Тем не менее, посмотрев в глаза отца, Ициар поняла, что отпираться бессмысленно. — Как ты узнал? — тихо спросила она. Сеньор Итуньо встал из-за стола и стал расстегивать ремень. — А ну иди сюда, сосунок! — в подтверждение своих намерений, Андони рассек ремнем воздух. Альваро смотрел на него не моргая, и только ремень, пролетевший мимо него в нескольких сантиметрах, заставил его вскочить со своего места и броситься наутек. — Папа, что ты творишь? — Ициар бежала за Андони, который в свою очередь бежал за Альваро, который в свою очередь бежал за спасением, — При чем тут Альваро? — Иначе откуда у тебя синяк на шее? Выглядит свежим, и, учитывая, что в Бильбао его еще не было, я могу сделать только один вывод. «Черт, засос» — Ициар слегка потерла шею. Воодушевленную речь Андони прервал громкий смех его жены из-за стола: — Поверь, милый, это не синяк. Видела я, как он этот синяк ей поставил. Андони застыл на месте. Альваро, отвлеченный их разговором, не заметил, как со всей дури врезался в стол. Стакан, оставленный Эйцибер на краю стола, немедленно поспешил покинуть этот мир и разбился на мелкие осколки. «Поздравляю, Альваро, ты только что разбил последний из набора» — подумала Ициар. — Ты же сама сказала, что он бил тебя! — не унимался Андони. — Альваро никогда не бил меня! Это был Роберто! — сорвалась Ициар. Снова один в их постели. Он ждал ее два месяца, но несколько минут, которые требовались, чтобы пожелать родителям спокойной ночи, выводили его из себя. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Ужин, вернее, его окончание, сопровождаемое всхлипами Ициар, криками Эйцибер, пожеланиями смерти Роберто от Андони (и поддакиваниями Альваро на этот счет), окончательно уморили его. Он заснул, так и не дождавшись ее. Спустя какое-то время его разбудило движение на противоположной стороне кровати. Наконец-то она здесь. — Я соскучился, — хрипло прошептал он сквозь сон, придвигаясь к ней ближе, упираясь в нее своим возбуждением, проводя рукой вверх по ее бедрам. Что-то было не так. Почему ее бедра были столь волосатыми? — Ты серьезно собираешься изменить моей дочери со мной? — раздался мужской голос, и Альваро подскочил на кровати, включая ночник. — Сеньор Итуньо? — Для тебя просто «Папа», сынок, — фальшиво улыбнулся Андони, стараясь не умереть от смеха, — Ициар захотела спать с матерью, так что меня депортировали сюда. Альваро уронил челюсть, самооценку и, естественно, член. — Я, пожалуй, посплю в гостиной, — сбивчиво бормотал он. — Да успокойся, сынок. Во-первых, я люблю женщин, во-вторых, я люблю конкретную женщину, с которой связан узами брака, в-третьих, я не намерен отбивать парня у собственной дочери, — продолжал смеяться Андони, но заметив неподдельный испуг в глазах Альваро, сжалился над убогим, — Ложись и спи. Обещаю не приставать. Альваро отодвинулся на самый край кровати, насколько это было возможно. Хотя он был уверен, что стоит ему просто чихнуть — как он тут же свалится на пол. — И знай, сынок, — зевнул сеньор Итуньо, — Одна ее слезинка, и в ход пойдет далеко не ремень. Альваро нервно сглотнул: — А что же? — Ну, я бы предложил ружье, но, кажется, ты предпочитаешь мои бедра.