Спасти его

Есть места, куда ходят подростки вроде меня. Несчастные подростки, трудные подростки, озлобленные подростки, неприкаянные подростки — подростки, не похожие на других. Знаете, где искать, — отыщете нас с полпинка: на задворках магазинов, под мостами возле рек и каналов, в гаражах, в сараях, на стройплощадках.  То есть отыщете, если надумаете искать, — нормальным людям это не приходит в голову. Увидев нас, они отворачиваются и делают вид, что в упор не видят. Так им легче. И не верьте в разную фигню, что вроде как каждому нужно дать шанс; про себя-то они радуются, что мы не в школе вместе с их детишками, не срываем им уроки и не портим им жизнь. Учителя думают так же. Полагаете, они расстраиваются, когда утром не обнаруживают нас в классе? Черта с два, они смеются от счастья: очень им нужны на уроках всякие раздолбаи, а нам их уроки нужны и того меньше. В основном народ тусуется группками, по двое, по трое, шляются, убивают время. А я обычно сама по себе. Люблю отыскать местечко, где вообще никого нет, где можно ни на кого не смотреть и не видеть их даты смерти. Вот почему я припухла , когда добралась до своего любимого местечка возле канала и выяснила, что меня опередили. Будь это чужак, какой-нибудь торчок или алкаш, я бы повернулась  и ушла, а тут — нате вам — мой одноклассники из «специального» класса Какаши-сенсея: голубоглазый блондин по имени Наруто, также прославился своей кличкой «лис» из-за своего характера и странных полосках на щеках Увидел меня, заржал, подвалил поближе и потряс пальцем перед моей физиономией: — Ага, прогульщица! И чего ты сюда притащилась? Я пожала плечами, глядя в землю. А он не унимался: — Что, Какаши достал? Я тебя понимаю, Киёми, он вообще жесть. Не просекаю, кто его из психушки выпустил. Наруто — здоровый и высоченный и очень надоедливый. Наверное, из-за этого в школе он постоянно дерется. Вечно маячит перед самым носом. Можешь повернуться и уйти, а он тут как тут — мозгов не хватает сообразить, что его вежливо послали. Я его видела только частично, мешал мой капюшон. Но когда он в очередной раз на меня насел и я инстинктивно дернула головой, глаза наши на секунду встретились и я его прочла. В смысле, его дату. 15. 11. 2021. Вот еще и из-за этого мне с ним было не по себе. Число у этого бедолаги — отстой. Дата есть у каждого, но, похоже, кроме меня, никто их не видит. Собственно, я не то чтобы «вижу», они не висят в воздухе. Просто возникают у меня в голове. Я ощущаю их где-то на обратной стороне глаз. И все же они настоящие. Не верите мне — и сколько угодно, а только они настоящие. И я знаю, что они обозначают. В первый раз врубилась, когда умерла мама. Числа эти я видела всегда, сколько себя помню. Думала, что все их видят. Иду по улице, встречусь с кем-нибудь глазами — и вот оно там, число. Помню, озвучивала их маме, когда она меня катала в коляске. Думала, она порадуется. Скажет, какая я молодец. Дождешься. Был случай, мы как-то шли  по улице в сторону собеса забрать ее недельное пособие. Пятница обычно бывала неплохим днем. Скоро у нее появятся деньги купить эту фигню в заколоченном доме на дальнем конце улицы, и несколько часов она будет очень счастливой. Перестанет крючиться всем телом, будет со мной разговаривать, может, даже поиграет. Мы шли, и я радостно выкрикивала число за числом: «Два, один, четыре, два, пусто, один, девять! Семь, два, два, пусто, четыре, шесть!» И тут мама вдруг резко остановилась и развернула коляску к себе. Присела на корточки, вцепилась в подлокотники, словно заперев меня в клетку своим телом, — вцепилась так, что на руках выступили вены, а синяки и следы уколов стали еще заметнее. Посмотрела мне в глаза — лицо перекошено от ярости. — Так, Киёми, — говоря, она плевалась слюной, — я без понятия, что ты говоришь, но немедленно прекрати. Башка раскалывается. Не до того сегодня. Поняла? И без тебя гнусно, так что… блин… заткнись. Слова жалили, как рассерженные осы, она брызгала на меня ядом. И пока мы сидели лицом к лицу, на внутренней стороне моего черепа четко читалось ее число: 10. 10. 2014. Через четыре года я смотрела, как мужик в помятом костюме выводит его на бланке: «Дата смерти: 10.10.2014». Я нашла ее утром. Проснулась, как обычно, оделась в школу, пожевала сухой завтрак. Отставила коробку  в сторонку, включила чайник и, пока он закипал, поела «шоколадных шариков». Потом сварила маме черный кофе и аккуратно понесла его в спальню. Мама лежала на диване, как-то странно запрокинувшись. Глаза открыты, а подбородок и одеяло все в рвоте. Я поставила кофе на пол, рядом со шприцем. — Мам? — позвала я, хотя знала: она не отзовется. В комнате никого не было. Она ушла. И её дата  тоже исчезла. Я помнила его, но больше не увидела, когда заглянула в тусклые, пустые глаза. Я простояла там несколько минут или несколько часов — не знаю, — а потом спустилась по лестнице и сказала соседке снизу. Та поднялась посмотреть. Меня заставила подождать за дверью, дура, — можно подумать, я еще ничего не видела. Пробыла она там не долго, потом вылетела наружу, и на площадке ее вырвало. Проблевавшись, она утерла рот платком, отвела меня к себе в квартиру и вызвала «скорую». Приехала целая толпа: люди в форме — полицейские, санитары, — а с ними мужики в костюмах, вроде того, с бланком на планшете, и еще какая-то женщина, которая разговаривала со мной как с недоразвитой, а потом просто так взяла и увела меня оттуда — из моего единственного дома. В ее машине, пока она везла меня хрен знает куда, я все крутила и крутила это в голове. Не числа, а слова. Два слова. Дата смерти. Если бы я заранее поняла, что обозначает это число, я бы сказала маме, сделала бы что-то. Изменило бы это что-нибудь? Если бы она знала, что вместе нам жить всего семь лет? Фиг там, ничего бы ее не остановило. Не заставило бы слезть с иглы. Мне было паршиво у канала с лисом. Да, мы были на воздухе, но с ним мне казалось — я в ловушке, взаперти. Он заполнил все пространство своими длиннющими конечностями и все время двигался — а точнее, дергался. Я поднырнула ему под локоть и выскочила на дорожку. — Ты куда? — крикнул он мне вдогонку; голос отскакивал от бетонных стен. — Пойду погуляю, — буркнула я. — Ну и классно, — сказал он, нагоняя меня. — Погуляем, поболтаем, — добавил он. Подошел поближе, к самому плечу, даже касаясь одеждой. Я шагала опустив голову, надвинув капюшон, под кроссовками мелькала тропинка, усыпанная гравием и мусором. Ну и видок у нас, видимо, был — я совсем мелкая для своих пятнадцати, а он — как  жираф. Он попытался заговорить, но я молчала. Все надеялась, что ему станет скучно и он свалит. Дождешься. Похоже, чтобы он отвязался, его нужно послать, да и тогда, может, не уйдет. — Так ты у нас новенькая? — Я передернула плечами. — Что, вышибли из старой школы? Плохо себя вела? Да, вышибли из школы, вышибли из последнего «дома», а до того еще из одного, а еще раньше из другого. Нигде я не приживаюсь. Никто не может понять: мне нужно одно — не перекрывайте мне кислород. А меня вечно учат, что и как делать. Думают, что, если я начну слушаться, мыть руки, говорить «спасибо» и «пожалуйста», все будет хорошо. Ни хрена они не знают. Он сунул руку в карман: — Курнуть хочешь? Вон, у меня есть. Я остановилась, смотрела, как он вытаскивает мятую пачку. — ну давай. Он протянул мне сигарету, щелкнул зажигалкой. Я потянулась вперед и втягивала, пока сигарета не загорелась. Тут же отпрянула. — Ага, спасибо — буркнула я. Он тоже закурил — можно подумать, ничего лучше на свете не бывает, потом театрально выпустил дым и улыбнулся. А я подумала: Ему сроку меньше трех месяцев, всего-то. Все, что осталось в жизни этому идиоту, — это прогуливать школу и курить у канала. И это называется жизнь? Я присела на груду старых железнодорожных шпал. Никотин меня малость успокоил, но Узумаки все было не почём. Он ходил туда-сюда запрыгивал на шпалы и спускался.  — У тебя что шило в жопе? — спросила я.  — Так я же не статуя что бы стоять на одном месте. Из меня энергия прёт. Он что-то сплясал на тропинке. Я не хотела, но почему-то улыбнулась. Когда я вообще в последний раз улыбалась?  — Красивая у тебя улыбка. — сказал он. Совсем охренел. Не люблю когда комне пристают.  — Вали, Узумаки — сказала я — иди от сюда.  — Да, ладно тебе. Я же не в обиду.  — Знаю, но… Я не люблю такое.  — И смотреть на людей тоже не любишь, да? Ребята в школе считают что ты с приветом.  — Это моё личное дело, есть причина-ответила я. — Ну окей, договорились. Завтра ничего хорошего про тебя не скажу.  — Ага — согласилась я. В голове у меня зазвонили тревожные колокольчик. Я больше всего на свете хотела найти друга или хотя-бы приятеля, но Наруто осталось жить меньше трёх месяцев, а плакать из-за того что он умер мне не хочется. Пока он стоял за спиной, я тихонько поднялась со шпал и пошла. Без всяких объяснение, без всяких «пока»  — Эй, эй, ты куда? — крикнул он мне в спину — ну ладно как знаешь. Завтра увидимся!