Город Цветных кварталов

      Нефрит с трудом добрался до своей комнаты в чертогах корпорации «Темная нация» и рухнул на свою постель. Тело ломило просто нещадно, особенно под лопатками: паршивец лейтенант едва не сломал ему позвоночник. И сломал бы, если бы сам не был помят Джедайтом — ослабленным, но бесстрашным и беспощадным к себе от отчаяния. Интересно, где он? Опять удрал? В попытке поиздеваться Нефрит назвал бы этот шаг жалким, но, на самом деле, какая-то часть его сознания восхищалась беглым демоном, которого он даже толком не знал, однако был призван убить. Сам Нефрит чувствовал себя не способным на такое безрассудство. Вообще ни на что не способным.       Сущность демона давала почти неограниченные возможности и, вместе с тем, сковывала не хуже самых крепких и яростных пут. Нефрит не принадлежал себе. Нет, пожалуй, на мелкие вольности он позволить себе мог. Взять хотя бы поцелуй с Макото. С Сейлор Юпитер, точнее. Он воровал это мгновение у Вселенной, если честно, ни капли не облегчая себе существование и уж точно сбивая Мако с пути. Но это могло остаться просто тайной, их тайной, чем-то, что Нефриту удалось бы скрыть от госпожи Берилл и всего остального темного мира. Однако как быть со смятением в его душе? И вообще, осталась ли в нем, Нефрите, эта самая душа? Или, обернувшись демоном, он стал полым, словно сосуд, щедро наполняемый с легкой руки Берилл злобой и ненавистью?       «Даже если я — сосуд, — медленно думал Нефрит, глядя в белоснежный потолок, — то бракованный. Иначе как объяснить сомнения? Может ли демон позволить себе сомневаться?»       На днях Берилл дала Нефриту тетрадь, которую он был должен заполнять ежедневно, вести нечто вроде личного дневника: описывать события, прошедшие за день, чувства, мысли. С обезоруживающей невинностью на хищном и прекрасном лице Берилл сказала, что, заполняя дневник, Нефрит сможет быстрее освоиться в их мире и своей новой ипостаси. Нефрит ни одной эмоцией не показал своего недоверия, однако, приступив к обязательным жизнеописаниям, не вложил в них ни толики правды, отделавшись общими фразами и пространными рассуждениями. Неужели хоть какой-то идиот мог всерьез распинаться перед столь очевидным артефактом и принимать его за обычную терапию? Даря ребенку лошадь, родители подразумевают, что их чадо будет обучаться верховой езде. Отдавая Нефриту дневник, Берилл самоуверенно надеялась, что ее подчиненный будет использовать его по назначению. Только вот Нефрит не ребенок. И он вовсе не хочет, чтобы кто-то копался в его голове и предопределял его жизнь.       Сама мысль эта, скользнувшая в разум, напугала Нефрита до глубины души или что там у него осталось вместо нее. Он был готов, напившись темной энергией, как похабным вином, исполнять приказы Берилл и ее хозяина и был готов причинять боль, но потрошить свои мысли, выворачивать их наизнанку, позволять наводить в них порядок было выше его сил. Нефрит не хотел стать таким, каким стал лейтенант, чей высшей усладой стало непреодолимое желание добиться расположения своей госпожи и власти. Да, власть пьянит. Но свобода куда более опьяняющая. Целовать Макото — это свобода. Испытывать к Джедайту зыбкое уважение — это тоже свобода. Нефрит хотел остаться свободным хотя бы в этом.       Хотя бы? Металлия его раздери, он хочет чертовски много!       Нефрит уже готов был зло рассмеяться над собой от этой мысли, однако ощутил призыв, и его губы горько выгнулись. Он знал, что возмездие наступит, но наделся, что все же не столь скоро.       Стиснув зубы, генерал поднялся с постели и посмотрел на свое отражение в резном зеркале, висящем на стене. Он был очень бледен, несмотря на природную легкую смуглость кожи. Из-за раны? Или из-за осознания, что Берилл и не подумает пощадить его в своем гневе? Скачок в пространстве, и он оказался в зале с зеркалами.       Берилл открыла ее совсем недавно. От высших юм Нефрит узнал, что зеркальная комната была уничтожена самой же Берилл в порыве злости, и ему было несколько не по себе от осознания, что госпожа вызвала его именно сюда.       Зеркала оказались на месте. Они глянцево сверкали среди темноты, плавно перекатывались по огромной комнате или стояли, безупречные и гладкие, но несколько из них все же имели сколы и трещины. В узком фиолетовом платье, с тиарой на голове, Берилл же сидела на троне в глубине залы, и ее руки порхали над хрустальным шаром; зеркала создавали некий коридор к ней, и их острота вдруг показалась Нефриту угрожающе фатальной, словно те в любое мгновение могли обернуть к нему свои края и впиться в его плоть. По спине генерала прибежали мурашки. Не решившись взглянуть госпоже в лицо, Нефрит склонился. Ему еще никогда не приходилось этого делать так, но больной позвоночник вдруг словно согнулся сам, и демон, зашипев от боли, замер в нелепом полуреверансе, припав на одно колено.       — Госпожа… — выдавил Нефрит, в панике понимая, что поднять голову у него не получается.       — Ты очень разочаровал меня, генерал.       Нефрит, сцепив зубы, все же вскинул глаза на свою хозяйку. Лицо Берилл было абсолютно бесстрастным, но длинные пальцы с алыми, будто кровь, ногтями яростно порхали над мутным шаром, и это заставило Нефрита сглотнуть. Ком сухой жажды прокатился по его горлу.       — Ты утверждал, что справишься, — вкрадчиво, почти ласково произнесла Берилл. — Я даже предложила тебе подмогу.       — Госпожа… это лейтенант… Это Рио ударил меня в спину, сорвав операцию. Джедайт практически был у меня в руках.       — Практически, — холодно оборвала его королева, растеряв видимое благодушие. — Но не фактически. Ты должен знать, что это не одно и то же. «Практически» — это отсутствие результата. Тебя победил даже не Джедайт, а младший по званию.       — Но Рио… — Нефрит растерялся.       Это дико. Неужели Рио даже не понесет наказание за то, что он совершил?       — Это корпорация «Темная нация», а не клуб по интересам. Здесь каждый сам за себя. Я поручила тебе задачу, и ты должен был выполнить ее любой ценой. Ваши дрязги с лейтенантом и оправдания меня не волнуют. И короля Металлию — тоже.       Берилл резко поднялась с трона. Ее хрустальный шар продолжил висеть в воздухе, а сама она медленно пошла в сторону Нефрита, звонко стуча каблуками своих туфель. Было так тихо, что, кажется, Нефрит слышал, как шуршит подол ее платья, касаясь глянцевого черного пола.       Берилл подошла к Нефриту впритык. Ее острый ноготь подцепил его подбородок, и Нефрит наконец-то смог поднять вверх лицо, хотя спина и колени по-прежнему остались онемевшими, а место, где его кожа соприкасалась с Берилл, пылала огнем, будто кто-то прижимал к нему горящую сигарету. Нефрит впился взглядом в глаза своей госпожи. Они были полны мертвого холода.       — Рио наказан за то, что покусился на ломоть, который не мог откусить. Он не завершил твою миссию, Джедайт и Рей Хино сбежали. Но ты — ты не смей жаловаться на младшего по званию, находящегося в твоем подчинении. Если ты не в состоянии с ним справиться, эти генеральские погоны не по твоим плечам. Ты меня понял?       Нефрит кивнул, Берилл его отпустила, и он рухнул на оба колена почти как подкошенный.       — Это было всего лишь предупреждение, генерал. Иди и восстанови свои силы. Скоро тебе придется отработать мою милость.       Нефрит ждать уговоров не стал.       ***       Усаги медленно вращала шарик с искусственным снегом, заставляя снежинки медленно перекатываться по краю, и монотонно качала ногой, свисающей с дивана в гостиной Мамору. Тот был тут же, на полу в компании ноутбука, просматривал что-то на компьютере, сидя по-турецки, но Цукино, ужасно сонливая, лишь изредка интересовалась, чем он занят. Макото уехала несколько часов назад, и каждый из них справлялся с ожиданием по-своему. Усаги не отказалась бы вздремнуть, но слишком боялась пропустить новости от Кино.       — Как ты думаешь, может, мне стоило отправиться с Макото? — спросила Усаги, оторвавшись от своего «полезного» занятия.       — Ты спрашивала об этом три раза, — пробурчал Мамору, орудуя мышкой; его лицо, подсвеченное тусклым экраном, выглядело до противного постным. — Мне кажется, ее предложение здраво. Пусть для начала переговорит со своей подругой один на один, подготовит почву.       — Не могу ждать, — проныла Усаги; шар выкатился из ее ладони и скатился к бедру Мамору. Та попыталась достать его кончиками пальцев, но, потерпев неудачу, рухнула на диван лицом вниз. Ее светлые хвостики скользнули на пол.       — Ты ждала больше трех лет. Неужели так трудно прождать еще пару часов? — с полу-улыбкой спросил Джиба, испытывая почти непреодолимое желание поднять ее волосы с пола.       — О, нет, — покачала пальцем Усаги поднявшись на локтях, — я ждала сотни жизней, Мамору Джиба. Жду каждый раз, как перерождаюсь. И да, я имею право желать, чтобы мои ожидания заканчивались как можно скорее, потому что уж такое у меня бремя — ждать. Ждать и верить.       — Думаешь, ты каждый раз ждешь одного и того же? — пытливо наклонил голову Мамору, наконец полностью оторвавшись от своего занятия. — Обстоятельства не имеют значения?       Усаги почувствовала, что смущенно краснеет, но полумрак комнаты удачно скрывал это. Она еще не успела понять, нравятся ли ей мгновения откровений с Мамору, однако жажда быть с ним честнее и ближе была теперь сильнее страха показаться глупой или непонятой.       — Думаю, да. Каждый раз я хочу одного и того же. Может, не в мелочах, а вообще.       По-доброму любопытная улыбка Мамору словно приглашала ее продолжить, и Усаги, откинувшись спиной на диван и устремив взгляд на потолок, чтобы было не так неловко, пояснила:       — Я хочу, чтобы в мире все было хорошо, и все были счастливы. Хочу, чтобы рядом со мной были мои друзья, которые будут понимать меня, и на которых я смогу вылить всю свою заботу и нежность. Хочу есть столько сладостей и мороженого, сколько хочу, а еще хочу любить и быть любимой.       Усаги повернулась к Мамору. Его улыбка казалась слегка замершей, но не отталкивающей.       — Ты когда-нибудь представлял себе, Мамору, как это будет?       — Как будет, когда ты найдешь того, кого полюбишь? — глухо спросил Мамору, но Усаги не заметила его изменившейся интонации.       — Нет. То есть, не так. И я, и ты. Наверное, это будет какая-то совершенно особенная девушка и совершенно особенный парень, правда? — снова легла на диван Усаги — так было легче представлять. — Конечно, я помню, что ты хотел путешествовать и гонять на мотоцикле, но ведь когда-то ты захочешь, чтобы рядом с тобой был кто-то еще, пока ты воплощаешь свои мечты?       Мамору ничего не ответил, однако Усаги, наверное, в порыве вдохновения это было не особенно необходимо, и она продолжила:       — Я знаю, что мы расправимся со всем этим злом, со всеми трудностями, и все будет хорошо. И да, я еще помню свое обещание больше не путаться у тебя под ногами, — усмехнулась она в потолок. — Но, быть может, когда-нибудь ты снимешь свой мораторий на наше общение и даже захочешь изредка со мной видеться? Мне хотелось бы убедиться, что у тебя все сложилось и ты счастлив.       Усаги воодушевленно повернулась к Мамору, но тот вовсе не выглядел веселым. Наоборот, его мужественное лицо, кажется, за последнее время изученное Усаги до каждой черточки, казалось застывшим и почти чужим.       — Я снова сказала что-то не так? — испугалась Усаги и медленно подобралась.       — Нет, все так, — безразлично бросил Джиба, снова повернувшись к своему ноутбуку, но девушка уже почувствовала тревогу.       Она тут же скользнула на пол, мигом села на колени напротив Мамору и безжалостно захлопнула его компьютер, заставив Джиба посмотреть ей в глаза.       — Я опять огорчила тебя, — виновато и заискивающе протянула Уса.       — Не придумывай, — буркнул Мамору.       — Лучше сейчас скажи, — настырно наклонилась она в его сторону, но Джиба не отшатнулся.       — Что еще за «мораторий на общение»? И когда такое было вообще? — болезненно поморщившись, все же выдавил Мамору после некоторого молчания. — Почему ты вечно придумываешь, что я…       — Неужели ты не мечтал, чтобы все, связанное с воинами, осталось позади?       — Да, да, мечтал! — запальчиво заявил Мамору. — Мечтал, что у меня больше не будет необходимости превращаться в Такседо Маска. Мечтал, что смогу пойти своим путем. Но это же не значит, что я мечтаю вычеркнуть тебя из жизни! Забыть, словно тебя и не было! И что за глупость — так думать, сколько бы я ни говорил обратное! У меня никого, никого нет ближе тебя, Усаги. Ближе тебя и… Сецуны, конечно, — несколько неловко закончил он, но потом его голос снова набрал силы: — Ты нужна мне сейчас и будешь нужна всегда. Я никогда не брошу тебя в беде, Усаги, и мне тошно, мне противно слышать, когда ты говоришь, будто… — Мамору захлебнулся словами, потому что Усаги повисла у него на шее, едва не растоптав ноутбук, и Джиба пришлось спешно вытолкнуть тот в сторону. Его руки сами собой легли на хрупкую спину Усаги, лицо уткнулось в душистые пряди светлых волос.       — Не сердись на меня, Мамо-чан, — попросила Усаги, — я иногда… я иногда говорю странные вещи. Конечно, мы всегда будем дружить и никогда не потеряем друг друга. Ты лично вручишь мне диплом, и мы будем слать друг другу открытки из отпуска и подарки на Рождество. А еще мы побываем друг у друга на свадьбах, и наши избранники тоже найдут общий язык, и тогда мы сможем видеться еще и семьями.       — Усаги… — беспомощно выдохнул Мамору, настолько его разрывали противоречивые чувства.       С одной стороны, ему со смехом хотелось бы подтвердить, что, конечно, так оно и будет, и он обещает участвовать во всех нелепых конкурсах на ее свадьбе и преподнести в качестве подарка кресло из своего кабинета, которое так Усаги любит. С другой же стороны, его разрывает иррациональный ураган из ревности, страха потери и собственничества по отношению к девушке в его объятьях. Одна лишь мимоходом скользнувшая мысль о том, другом, по-настоящему для нее важном, разъедает мозг Мамору до основания.       Кто-то другой возьмет ее за руку и уведет прочь. Кто-то другой будет знакомиться с ее родителями и пытаться им понравиться. Кто-то другой будет любить ее и быть ей любимым. Вести ее под венец. Видеть ее по утрам. Слушать ее болтовню. Вникать в ее маленькие и большие проблемы. Целовать ее. Проводить с ней лучшие моменты жизни. Переживать худшие.       Все, что уготовано Мамору в жизни, будет не с ней.       Готов ли он на это? Готов ли он отпустить ее?.. Отдать этому другому, когда он сам, кажется, уже совершенно не понимает, каково это — жить без Усаги Цукино?..       По квартире оглушительно прокатился дверной звонок, и объятия разомкнулись. Лучистые глаза Усаги были мокрыми от слез. Мамору хотелось бы пошутить о том, что она ужасная плакса, но сил не было. Он позволил ей порхнуть в прихожую, все еще ощущая опьяняющий аромат ее волос и тепло тела.       Он уже знал, что без раздумий мог бы ради нее умереть. Но теперь он знает, что, кажется, и жить без нее не может.