я буду рядом

— дерьмо. — ругается айноске. — и не говори, — выдыхает каору, пытаясь одновременно и джо рукой держать и волосы себе поправлять. — но спасибо, что хотя бы разобрались с харуки-сенсей, объяснили ситуацию. харуки-сенсей добрая женщина, понимает что к чему. черри благоговейным шёпотом рассуждал вслух об их учителе, разрешившей-таки им переночевать в городском отеле (ей не сказали, что то будет лав-отеле), взяв заверение прислать фотоотчёт перед сном и с первыми петухами на рассвете вернуться в гостиницу, арендованную школой. — больно уж она наивная. долго так не протянет. — заявляет шиндо, одаряя трезвым взглядом эту неудачно сложившуюся ситуацию. он по-своему волнуется за сенсея. каору знает. — приехали. — резко останавливается адам, и каору, не успев отреагировать, тут же падает, роняя джо на себя снова. — не знал, что тебе так нравится находится под коджиро. вообще-то, он знал. но говорить такое в лицо сакураяшики значит подвергать свою жизнь опасности. каору жил под лозунгом "я не знаю этого дебила, нас с ним ничего не связывает, он просто мимо проходил". ага, он просто мимо проходил. словно бродячий кот на улице. "почеши за ушком, погладь спинку, забери меня к себе домой, мне не хватает ласки". каору тоже ласки не хватает. поэтому он "забирает кота к себе". — заткнись. — бурчит, и адам удивляется: щёки каору покраснели, это едва заметно в такую темень. — мх-мх, ещё пять минут, — тянет джо и жмется к каору, как к любимой подушке, что он оставил в отеле. а обнимать-то что-то надо. блять. БЛЯТЬ. — так всё! с меня хватит! надоело! — орёт черри. всё. это надо прекращать. надо заканчивать. это как болезнь. мама говорила, болезни надо убивать ещё в зародыше. любовь тоже своего рода болезнь. каору выползает из-под крупного тела товарища, не волнуясь о том, как жалко и убого сам при этом выглядит. — неси его дальше сам! — почти хнычет и от обиды на себя, на джо, на то, что он не осознает, что делает (а хотелось бы, чтоб осознавал, чтоб по своей воле) хватает себя за грязные пряди волос и тянет их в разные стороны. — БЛЯ-Я-ЯТЬ! блять-блять-блять-блять... — черри топает ногами по грязной земле, словно маленький ребёнок, пачкая светлые кеды. мама отругает. — почему он?! почему... он... он не осознает, что смотрит в этот момент на айноске, будто ищет в его глазах ответ. айноске ведь всегда знает ответ, он умный, всегда отвечает на вопросы. но сейчас молчит. но не от того, что ему нечего сказать, просто слова сейчас не нужны. поэтому он одной рукой перехватывает тонкие пальцы черри, обхватывающие свои волосы, а другую мягко кладёт на розовую макушку. — достаточно, каору. — тихо выдыхает адам. черри думает, в лунном свете его лицо выглядит по-особенному. оно, кажется искажено? его выражение несколько иное. более нежное, мягкое, покровительственное. смотришь на него и думаешь: всё точно будет хорошо. черри думает, луна, должно быть, смягчает его черты лица, раз кажется, что адам улыбается. но понимает, не в луне дело. адам и правда дарит ему это мгновение: свою драгоценную улыбку. они всегда были друг для друга кем-то вроде братьев. адам всегда был рядом. когда черри прокалывал губу, когда джо ломал конечности, а черри метался по аптеке, не зная, что купить. и сейчас адам рядом: треплет его по голове так будто они братья, приглаживает грязные волосы, стирает стекающую слезу, не успевшую добежать до подбородка с щеки. — ну вот, волосы растрепались. как его теперь охмурять будешь? — вкрадчиво интересуется айноске. — охму..? — всхлипывает напоследок каору, и адам притягивает его к себе для короткого объятья, чтоб в следующую секунду отпустить и скрыться в дверях отеля. черри с минуту стоит и пялится в одну точку. шмыгает носом. — вот ведь зараза. — дрожащим голосом разрывает гробовую тишину сакураяшики и с напускным сожалением продолжает: — мне ж теперь его одному тащить. черри чуть ли не пинками будит нанджо и просит идти самому. тот неохотно слушается, и, будто, слегка трезвеет. в его глазах плещется осознанность вперемешку с пониманием, но в следующее мгновение усмехается и как ни в чем ни бывало чешет затылок. — вишенка, один не дойду, поможешь? — что с тобой поделать... "...горе луковое" — чуть не добавил черри фразу, которую часто слышал от бабушки в детстве, когда царапал коленки от комариных укусов. и они в обнимочку поднимаются на лифте, мечтая, чтоб лифт никогда не приехал на их этаж. — шестнадцатый этаж. — повествует мягкий женский голос из динамика и ребята в унисон разочарованно вздыхают. — устал? — трактует его вздох по-своему черри. — ага, ты тоже? — д-да, ты тяжёлый. — врет черри. и не краснеет. вернее краснеет, но не от того, что врет. просто джо в опасной близости рядом. — а, прости. я уже могу идти сам. — джо отлипает от него, слегка отходит, отшатывается, и черри с таким сожалением смотрит ему вслед, что ему самому противно от того, как, должно быть, жалко, он сейчас выглядит со стороны. "он мило краснеет" — думает джо, направляясь в... а куда они идут? — нам куда? — спрашивает он, поворачиваясь к сакураяшики. — вам — туда. — констатирует из-за его спины адам. джо оборачивается и видит перед собой до ужаса смешную картину: айноске стоит в халате с полотенцем на голове и маской на лице, сложив руки в боки и недовольно на него смотрит. он напоминает джо мать. сейчас будет отчитывать. — очухался, пьянь. — прости, мам. и джо, довольно улыбаясь, направляется в сторону своего номера. заходит, закрывает дверь, поворачивается: двуспальная кровать. хороший сервис! он никогда не спал на такой большой кровати, поэтому, как только лёг, ощутил пустоту рядом с собой. пустоту, которую непременно чем-то заполнить. или кем-то. стук в дверь. каору на пороге. — привет, пустишь?