Тяжёлое испытание

А дальше снова потянулись дни – тягучие, хмурые, безрадостные. Винри на весь день уходила посидеть с бабушкой Пинако, при ней явно бодрящейся, но на деле явно разбитой диагнозом – пусть и неизвестным ей полностью. Эд и Ал прибегали вечером, после работы, на пару часов. Они несколько раз порывались остаться подольше или отпроситься с работы, но бабушка их выгоняла строгим голосом, не терпящим возражений. Силы у неё ещё были – и совсем не верилось в то, что ей скоро предстоит умереть. Стому всё ещё не ставили. Врачи настояли на полном сборе анализов, особенно в условиях явно ухудшившейся эпидемиологической ситуации – и всё затянулось почти на неделю. Пинако Рокбелл за это время ещё сильнее похудела. Глаза, весело и с усмешкой ясно поглядывающие на внуков (она по праву считала Эда и Ала такими же родными внуками себе, как и Винри), ввалились, голос стал более сиплым. Иногда с Эдом и Алом приходили Рассел и Флетчер – когда заканчивали работу в лаборатории раньше десяти вечера. Пинако так живо радовалась их приходу, что Трингамы, вообще давным-давно отвыкшие от вот такого семейного тепла, жались к ней, как котята. Вот так они все часто и сидели – пятеро светловолосых красивых молодых людей вокруг маленькой улыбчивой старушки с трубкой в зубах (курить она, несмотря на все увещеванья врачей, не переставала, и на неё в конце концов махнули рукой – понятно, что организму и так стресса хватало). Как-то раз заглянувший со всей честной компанией Мустанг с большим удовольствием сделал памятный всем шестерым снимок, который бабушка Пинако запретила убирать со своей тумбочки до… просто до. Вообще при бабушке Винри, Рассел, Флетчер, Альфонс и Эдвард держались отлично. Они улыбались, шутили, откуда-то бралась гитара, мимолётом они умудрялись подменять медсестёр и носиться по всем забитым до отказа палатам. Эту компанию моментально полюбило всё отделение – в хирургический приёмный покой, где на каждого давил более или менее жестокий приговор, молодёжь привносила жизнь, воздух и надежду. Вот только за пределами больницы всё было совсем иначе. Винри совершенно не могла оставаться в одиночестве. Её тут же охватывала паника. Она цеплялась за руку Эда – он чаще других бывал свободен и не мог ей отказать в разговоре, чувствуя за неё большую ответственность, – и болтала без умолку обо всём на свете, от механизмов работы автоброни до погоды на улице. С ним и с Алом, который старался подменять брата по мере возможности, она делилась самыми сокровенными страхами и надеждами, с ними она плакала, с ними… она настолько боялась остаться одной в тишине, что после больницы, если мальчики не заходили к бабушке (а пару раз бывало и такое – правда, потом они прибежали утром с большим букетом лилий, вызвав восторженные ахи и охи соседей Пинако по палате и её собственное растроганное ворчание), она прилетала сама к ним в Штаб, куда её, разумеется, без всяких претензий пускали по личному распоряжению фюрера – и, сев на диван, принималась за своё. За этой паникой она совершенно забыла о том, что… Элрики тоже нуждались в поддержке. Но никогда о ней не просили. У Рассела и Флетчера жизнь тоже была далеко не сахар. Они днём и ночью – иногда буквально – работали над исследованием нового вируса. Флетчер попутно умудрялся следить за ситуацией с распространением его по Аместрису – и результаты тестов оказывались печальными. Это точно была пандемия. Рассел помогал фюреру разрабатывать план перехода на карантин. Его замечания были очень меткими и всегда по существу – но чего ему это стоило, вместе с тяжёлой, на износ, работой в лаборатории вместе с братом, знал один Бог, да и тот если был. Трингамы недосыпали, уставали, иногда едва держались на ногах. Пару раз Элрики, всё больше и больше переживающие за друзей, пошептавшись с Мустангом, силком отводили их к себе домой (потому что ближе и спокойнее) и заставляли поспать. Это была вынужденная, но необходимая мера, вызвавшая, правда, со стороны Рассела и Флетчера бурю негодования. Впрочем, только внешнюю – в душе оба были бесконечно тронуты вниманием и заботой Эда и Ала. После отсыпных стало явно лучше, работа пошла бодрее, и скоро у Трингамов стало появляться время на обед в кабинете фюрера. Во время которого они, с беспокойством переглядываясь, приходили к выводу, что Элрикам тоже явно не помешал бы день на отдых. А лучше два. А лучше неделя. Тяжелее всего приходилось в это время именно Эдварду и Альфонсу. Внезапно посыпались горы отчётов, телефонных звонков, требований и жалоб – и Элрики просто сбивались с ног. Но это было полбеды. Они и не через такое проходили. Гораздо серьёзнее было то, что обрушилось на них помимо работы. Если Винри боялась одиночества и находила своё спасение в разговорах с ними, если Рассел и Флетчер с головой уходили в работу и у них сил думать не оставалось, то Ал и Эд проходили каждый через свой персональный ад. Оба старались держать лицо. В кабинете по-прежнему звучали шутки и мелькали их улыбки – но было в этом что-то тяжёлое, что-то неестественное. Может, дело было в том, что стоило одному из них отсмеяться и отвести глаза, как их тут же заволакивала дымка страдания. Они действительно молчали. Ни старший, ни младший ни разу ни на что не пожаловались, ни разу не попросили сочувствия и помощи. Оба считали недостойным сваливать своё горе на других. Они должны были сами с этим справиться. А Винри девочка, ей можно. Альфонс страшно недосыпал. Просто не мог себя заставить. После того, как Винри начинала сопеть, а Эд утыкался ему в шею, он ещё часа три лежал, горячими сухими глазами глядя в тёмный потолок. Не спасало ничто – ни разговоры, ни объятия. Однажды только он не выдержал и беззвучно заплакал, вспоминая, как бабушка учила его взбираться на скалы гор Ризембурга – и случайно разбудил этим Эда. Это была хорошая, хотя и непростая ночь – Эдвард утащил его за руку к себе в комнату, долго гладил, целовал и шёпотом ласково успокаивал. Альфонс заснул, заплаканный, но умиротворённый, у него на руках. После этого стало немного легче – но бессонница мучила его ещё очень сильно и долго, в чём он не признавался старшему. И это сильно подкашивало его здоровье. Сыпь, правда, постепенно начинала сходить (в первые дни Ал избегал поднимать голову в Штабе, а на обеспокоенные вопросы Рассела, Флетчера и Мустанга коротко отшучивался, что мало кто любит внешний вид белого шоколада с дроблёным орехом, с чем Эд, разумеется, был категорически не согласен), и, хотя Альфонс продолжал игнорировать сладкое (что давалось ему очень непросто, но с поддержкой Эда не было непреодолимым испытанием), он уже на третий день перестал беспокоиться об этом. Куда больше младшего Элрика волновало другое – его старший брат. С Эдвардом творилось что-то уж совсем неладное. Он молча принял свалившуюся на него ответственностью со всей серьёзностью – и не позволял себе ни малейшего проявления слабости. Возможно, это душило и терзало его изнутри – во всяком случае, так казалось Алу, всё чаще встревоженно спрашивающего, в порядке ли Эд, на что тот, через силу улыбаясь, просил его не переживать. Вообще старший замкнулся в себе. Если раньше они с Альфонсом ничего не скрывали друг от друга – и сколько раз Эд плакал от боли и страха на груди младшего за последний год? – то теперь Ал улавливал только тяжёлые судорожные вздохи за стенкой. А когда приходил – натыкался на строгие удивлённые глаза Эда – мол, что тебе? И вынужден был уходить. Он ничего не мог сделать с этим. И это беспокоило Альфонса всё сильнее. За эту неделю – всего неделю с момента катастрофы – Эдвард сильно исхудал. Под его глазами залегли тёмные круги. Рой уже несколько раз оставлял его одного в кабинете – просто поговорить. Но когда Ал спрашивал, удалось ли что-то, Мустанг только хмуро обречённо разводил руками и качал головой. Он тоже очень переживал за Эда – но как к нему подступиться, не знал никто. Даже Рассел как-то поймал Альфонса за руку в коридоре и тихо попросил поговорить с Эдвардом. В его голосе звучал неподдельный страх, и Ал понял – это уже край. Надо было вызывать Эда на разговор любой ценой. Он не может позволить брату сломаться. Просто не может. А Эдвард вот-вот не выдержит чудовищного давления. В этот день всё было как всегда – всегда в последние две недели. Команды в кабинете не было – Хавок, Фарман, Фьюри и Бреда, каждый из которых возглавлял один из отделов (но всё равно оставался в кабинете фюрера – дань привычкам, привязанностям и традиции), были на совещаниях. Рассел что-то негромко объяснял Мустангу, стоя перед его столом, Эдвард, внимательно слушая, замер с ним рядом. Флетчер разговаривал с кем-то по телефону. Альфонс разбирал накопившиеся за утро бумаги. В какой-то момент он исподлобья взглянул на старшего брата – и содрогнулся. Это только внешне могло показаться, что он внимательно слушает. На деле сейчас, когда он думал, что никто на него не смотрит, Эд позволил себе секундную передышку – и его лицо исказила гримаса чудовищной боли. Сейчас или никогда. Ал снял очки и негромко серьёзно окликнул его: – Эд, иди сюда. – Что, Ал? – Эд обернулся к нему. Он всегда был очень хорошим актёром, и сейчас у него здорово получилось скрыть то, что рвало его изнутри. Вместо боли на лице старшего сейчас застыла грустная улыбка. У Альфонса сердце в груди перевернулось. Зачем же он?.. – Нам надо поговорить. – Поговорить? – Эд удивлённо приподнял брови, скрещивая руки на груди. – О чём же, братец? – О… Ал не успел даже начать – в кабинет влетела Винри. Как всегда ни на что не обращая внимания (Ал не мог её обвинять в этом – горе эгоистично, – но сейчас готов был просто взвыть от безысходности), она бросилась на диванчик и, сбивчиво дыша, торопливо заговорила: – Врач сказал, что на завтра будет назначена операция по установке стомы. Бабушка грустная, но держится, я пообещала прибежать через полчаса. Если честно я так боюсь, что метастазы окажутся в желудке и она не сможет есть… – и пошла, пошла, не глядя по сторонам до тех пор, пока её тираду не прервало четырёхголосное перепуганное: – ЭД! Дело было в том, что, когда она заговорила, четыре человека не слушали её вовсе. Альфонс, Рассел, Рой и Флетчер смотрели совсем не на Рокбелл – а на Эдварда, который как раз-таки старался слушать её очень внимательно. Вот только в какой-то момент начал сильно бледнеть, на его лбу выступила испарина, и Стальной алхимик вынужден был одной рукой даже опереться о стол фюрера. И это явно было только начало. Эдвард уже давно чувствовал, что его нервы на пределе, и скоро бедный мозг перестанет выдерживать кошмарный натиск – но боялся этого и изо всех сил сопротивлялся, сдерживая эмоции. А сейчас, когда Винри снова заговорила о страхе за бабушку, за единственного старшего родного им человека, за того, кто после смерти их с Алом мамы принял и вырастил их… у него в голове замелькали картинки – и одна была страшнее другой. Вот они с Альфонсом держат мамину руку. День её смерти – и его фатальные слова Алу «Давай вернём маму». День трансмутации – исчезающий со страшным криком брат, чудовище вместо матери, которое впоследствии станет гомункулом, боль от потери руки и ноги, но хуже – ужас потери Альфонса. Потом – тот день, когда его и Винри похитил Барри. Так страшно – за шаг от смерти. Другой день – Шрам, едва не разрушил до основания доспехи брата, едва не убил его самого. А потом… потом превратил младшего в философский камень… это боль, страшная, тянущая, долгая – от исчезновения Ала, потом страх неизвестности, попытки вернуться домой, тоска по родным и близким, по друзьям… Вина за смерть Хейдерика, вина за то, что он оттолкнул брата, слёзы в глазах Альфонса, слёзы в глазах Винри, боль расставания навсегда, вина за ссоры с Алом, ужас от того, что тот мучается, когда его похитил Зависть… безысходный страх смерти в Милосе – и липкая паника от известия о смертельной болезни младшего… как он только тогда это пережил? Воспоминания с бешеной скоростью сменяли друг друга в его памяти. Боль, страх, вина – а как же бабушка? Бабушка, вырастившая их?.. А они ей так редко звонили и писали… Рука сама судорожно потянулась к шее – расстегнуть верхние пуговицы зимней рубашки. Дышать становилось тяжело. Нельзя быть слабым. Ради них. Ради… Мустанг уже однажды видел такое. Много лет назад, когда Эду ещё двенадцати не было, он случайно оказался с ним и Хьюзом на месте убийства женщины мясником Барри. И тогда у него были такие же стеклянные глаза. Роя вдруг обдало холодной волной ужаса. Он медленно начал привставать из-за стола, поражённый внезапной догадкой. А ведь это… ведь это он тогда посмеялся над тем, как Эд в своё время плакал от боли после потери руки и ноги. Он пытался тогда лишь взбодрить и разозлить его. Но что, если?.. Рассел уже давно внимательно и обеспокоенно краем глаза наблюдал за Эдвардом. После того случая дней пять назад – когда Эд действительно силком заставил его лечь в кровать – он был потрясён до глубины души и, наверное, только тогда понял, насколько сильно и крепко Элрики привязываются к важным для них людям. И, пожалуй, лишь в тот момент осознал, насколько дороги им с братом Ал и Эд. Да, они с Эдом – Ал с Флетчером нашли общий язык ещё чёрт знает когда и моментально – постоянно ссорились, ругались и подкалывали друг друга. Но это был всего только способ проявления дружеской симпатии. Зато они и поубивать друг за друга вполне себе могли. Это не сравнится с тем, на что он сам был готов пойти ради Флетчера или с тем, через что прошёл Эдвард ради Альфонса – но они действительно были лучшими друзьями, и Рассел Эда искренне любил. И, конечно, теперь он просто не мог не заметить, что тот действительно – как уже успел раньше него на несколько минут заметить Ал – вот-вот сломается. Флетчер был внимателен как врач. Кроме того, он очень глубоко проникался горем людей – особенно людей близких. А Эд и Ал, безусловно, были для них с братом близкими людьми. Пожалуй, что даже их семьёй. Флетчер часто, когда выдавалась минутка, разговаривал с Альфонсом по душам. Они были очень похожи – и потому между ними не было ни малейшего напряжения. Им даже молчать было вместе комфортно. И, конечно, Ал не мог не поделиться с ним беспокойством насчёт брата. Теперь же Флетчер с нарастающей тревогой машинально отмечал всё новые и новые признаки морального истощения организма Эдварда. «Он же вот-вот…» Альфонс вообще ни о чём не думал. Их с Эдом взаимопонимание достигало феноменального уровня – они могли слышать мысли друг друга. Вот только после того дня, когда они узнали о диагнозе, Эд словно поставил блок – и сколько Ал не пытался пробиться за него, у него ничего не получалось. Это нервировало и пугало его – и, как оказалось, не зря. Прямо сейчас этот блок слетел – и Ал в ужасе почти захлебнулся бешеным жутким потоком мыслей старшего. Боль, вина, страх – и все эти воспоминания – ему срочно нужно было попросить Винри замолчать и крепко обнять старшего. Он уже встал из-за стола, чтобы сделать это – но не успел. В этот самый момент Эд, не выдержав, пошатнулся, закрыл глаза и упал в обморок. – ЭД!!! Винри замерла на полуслове, в ужасе следя, как ловит Эдварда на руки белый под стать своему медицинскому халату Рассел, как со всех ног бросается к ним посеревший от страха Альфонс, как выскакивает из-за стола Мустанг, у которого от переживания щёки пошли красными пятнами, как перемахивает через чей-то стол кусающий нервно губы Флетчер. Только тут до девушки начало медленно доходить, насколько невнимательна она была всё это время. – О господи… – у неё словно глаза открылись. Осунувшееся лицо Альфонса, измученное лицо Эдварда, их худоба, остро торчащие плечи, повисшая на обоих форма, жутко контрастирующая с бледностью их кожи… Страх в глазах Ала, безжизненно лежащий на его коленях Эд, которого он забрал у едва стоящего на ногах Рассела… Как она могла быть такой слепой и эгоистичной? – Да положите же его скорее на диван! Альфонс метнул на неё такой убийственный, прожигающий насквозь взгляд, что она, вскочившая уже на ноги, испуганно попятилась к двери. – Винри, тебе стоит идти к бабушке, – прошипел сквозь зубы Ал, впрочем, следуя её совету и бережно опуская потерявшего сознание Эдварда на диван. – Но… но я… – Винри, ей завтра будут ставить стому. Ей страшно. Она одна. Я вообще не понимаю, зачем ты сейчас пришла. Сколько можно мучить Эда? Позвала бы меня… Тебе не одной страшно! – Я же… я… прости, Ал… – Винри часто заморгала. По её щекам покатились слёзы. – Бегом к бабушке! И не говори ей ничего – я тебе позвоню сразу, как только Эду станет лучше! – тоном, не терпящим возражений, рявкнул младший Элрик. Винри молча кивнула и, торопливо вытирая рукавом пальто слёзы, ругая себя на все лады, бегом кинулась к двери. – И переверни на двери табличку с надписью «Не входить, идёт совещание»! Девушка, не оборачиваясь, кивнула и хлопнула дверью, после чего в коридоре послышались её гулкие быстрые шаги. – Ты резковато с ней, – тихо пробормотал Рассел, подкладывая под голову Эду из ниоткуда взявшуюся подушку и усаживаясь на подлокотник. – Она только хуже сделает, если останется. Давно уже стоило сказать, а Эд всё боялся её задеть. Ей не одной больно! Пусть пожалеет не только себя! – возразил ему нервно Ал, проверяя пульс брата. Он уже сел прямо на диван рядом с Эдом. – Я… я извинюсь, но позже! – Мне стоило раньше догадаться и прекратить всё это самому. Надо было поговорить. Но он же такой упрямый… – Мустанг стащил с ног Эда форменные ботинки, укрыл его по пояс пледом, который с некоторых пор хранился в кабинете для него, и сел здесь же, в ногах старшего Элрика. Руки фюрера слегка подрагивали. – Нам всем стоило быть внимательнее, – горько подытожил Флетчер, откупоривая пузырёк с нашатырным спиртом. – То есть, мы все были достаточно внимательны – стоило подойти с другой стороны… – Если бы я только знал, с какой, – прошептал Альфонс, с болью глядя на плотно сжатые губы старшего брата. Эд поморщился от резкого запаха и приоткрыл воспалённые от усталости глаза, вызвав общий вздох облегчения. Пару секунд он в недоумении моргал, пытаясь понять, что происходит, а потом резко сел. – Простите, я… – в глазах тут же потемнело, но знакомые тёплые руки, сжавшие его плечи, уже заставили его вернуться обратно на подушку. – Ты идиот что ли, Эд? – сердито буркнул Рассел, скрещивая руки на груди и косясь на Эдварда сверху вниз. – Лежи уже! – Рассел, а ты-то там что… – Эдвард потянулся снова пальцами к воротнику рубашки – чтобы обнаружить, что он уже расстёгнут. – Стальной, у меня просто слов нет на тебя ругаться, – возмущённо процедил Мустанг – между прочим, сам не замечая, что его правая ладонь сжимает колено Эда. Старший Элрик в абсолютном недоумении приподнял голову, чтобы столкнуться с обеспокоенным взглядом Роя. – Фюрер, и вы туда же… – Я бы тебе на месте Ала ещё и подзатыльник отвесил, но не стану, с этим он сам потом разберётся, – Флетчер, уже успевший притащить стул и усесться на него рядом с диваном, гневно нахмурил брови. Эд медленно перевёл взгляд на него, словно бы ещё плохо соображая. – А… что случилось, Флетчер? – Что случилось, что случилось – ты сознание потерял, вот что случилось! – нервно выпалил тот, кусая губы, – но вдруг осёкся, поймав предупреждающий взгляд Альфонса. – Но почему… простите, – Эд опустил глаза и виновато нахмурился. – Я… я не хотел никому причинять неудобств. Я скоро буду в порядке. И… – Эд, постой, – мягко прервал его вдруг Ал, жестом призывая остальных пока помолчать. – Посмотри, пожалуйста, на меня. Эдвард боялся этой просьбы. Ему было страшно вновь увидеть в любимых глазах испуг, боль и, может, даже укор. Именно ради Ала он полностью закрылся в себе. И даже это не помогло. – Зачем? – пробормотал он, рассматривая с подчёркнутым интересом рисунок на ткани, которой был обит диван. – Эд, посмотри на меня, я прошу тебя. Старший со вздохом послушался – и замер растерянно с приоткрытыми губами. Никакой боли, никакого осуждения, никакого страха – только чистая любовь. – Эд, я же сказал, что мне нужно с тобой поговорить. – О… чём? – А ты обещаешь меня выслушать внимательно? – Да – только я бы всё же хотел… сесть что ли. Ну хотя бы наполовину. А то я как будто… не знаю, умирающий какой, – Эд усмехнулся ещё белыми губами. Альфонс переглянулся с Флетчером. Тот закатил глаза, но кивнул. Мустанг чуть-чуть подвинулся, Рассел придержал Эда со спины, когда Ал протянул брату руку и помог сесть – и все эти действия и маленькие жесты заставили Эда смущённо покраснеть и еле слышно несколько раз пробормотать «спасибо». Наконец, он, устроившись вполне удобно – то есть, опершись спиной о спину старшего Трингама, – внимательно и встревоженно уставился в лицо Алу. Что ещё он хочет ему сказать? Мозг приходил в себя – и в него потихоньку начинали вновь заползать мысли о вине. Эд уже мысленно ругал себя за собственную слабость, когда Альфонс, вновь тяжело вздохнув, начал: – Эд, я давно уже вижу, что ты не в порядке. И не надо отнекиваться – это вижу не я один. «Вот же чёрт,» – обречённо пронеслось в голове Эдварда, когда все трое людей, окружавших его и Ала, кивнули – кивок Рассела он почувствовал спиной. – И… слушай, Эд, ты изводишь себя. Это нормально – что тебе больно от этой ситуации. Нам всем больно. Мне тоже больно. Поверь, я понимаю тебя, как никто другой, – младший Элрик почти машинально подался вперёд и опустил руки дёрнувшемуся от неожиданности старшему на плечи. – Но ты же просто… убиваешь себя. – Вовсе нет, – Эдвард исподлобья взглянул на него. В его собственных глазах плескалась глубокая затаённая грусть, заставлявшая уже давно сердце Альфонса болезненно ёкать. – Да, боль – это нормально. Я и сам знаю. Но если я опущу руки, то ты, Винри и бабушка… – Стоп, – Ал прижал указательный палец к его губам, заставив Эда в недоумении замолчать. – А вот теперь главное, что я хотел сказать, Эд. Послушай внимательно. Эдвард молча сглотнул, не отводя взгляда от светлых карих глаз брата. – Эд, я хочу, чтобы ты понял, – Альфонс говорил теперь тихо и медленно, так, что каждое слово буквально падало в повисшую тишину, – то, что ты старший, – он сделал ударение на последнем, – вовсе не значит, что ты не имеешь права на слабость. Эда на этих словах так сильно тряхнуло, что Рассел обеспокоенно повернул голову, чтобы убедиться, что с другом всё в порядке. А Эдвард потрясённо широко распахнутыми глазами смотрел прямо в глаза Альфонсу. Как? Откуда он узнал, что именно это?.. – Откуда? – Ал теперь снова читал его мысли. – Братик, я же тебя не первый и не второй год знаю – мы выросли вместе, мы через столько всего прошли – и уж кому, как не мне, знать, что ты никогда не прощаешь себе слабостей и не даёшь ни малейшей поблажки, но готов всё отдать, чтобы дорогие тебе люди были счастливы? – Я всего лишь не хочу быть эгоистом, Ал, ты же понимаешь, – Эдвард поджал губы. – Это нормально. Иначе какой от меня прок? – Эд, дело не в проке, пойми же, – Альфонс уже ласково гладил его по плечу, не отдавая себе в этом отчёта. – Да, ты наша главная опора. Бабушка, Винри, я – мы бы без тебя ни за что не справились с этим. Мы бы в принципе без тебя со многим не справились. Но Эд, суть вовсе не в том, что ты не должен никогда показывать, что тебе может быть больно. Вовсе нет. Мы же очень тебя любим – и не только бабушка, не только Винри, не только я. Ты дорог не только нам – посмотри, как беспокоятся за тебя Рассел и Флетчер, как переживает Рой – тебе это ни о чём не говорит? – Я вовсе не хотел… – Эд виновато втянул голову в плечи. Мустанг сильнее сжал его колено, Рассел, сев теперь вполоборота, легонько толкнул его локтем, Флетчер молча положил руку на его запястье. Ал так и не выпускал его плечи. Больше того – он наклонился ещё ближе к лицу старшего брата и прижался лбом к его лбу. – Не то, Эд, не то. Просто… если ты сломаешься, что нам останется делать? Это будет ещё больнее и тяжелее. – Я же не… – А сломаться ты можешь потому, Эд, – голос Альфонса зазвенел, – что ты замыкаешься в себе. Ты запретил себе всё – слёзы, крик, жалобы… просьбы о помощи. И это неправильно. Это не то, что ты должен переживать в одиночку. Эд, нам всем больно, очень больно, но знаешь, после слёз становится легче. Позволь себе побыть слабее, чем обычно. Не сдерживай это в себе. Не закрывайся. Никому не станет лучше от того, что ты будешь молчать – этого и не нужно, брат. Пожалуйста, Эд, я не хочу тебя потерять. Я без тебя не справлюсь. Мне горько и страшно слышать твои тяжёлые вздохи – и знать, что ты не дашь себя обнять, потому что баран упрямый… Потому что тебе кажется, что так лучше, что так ты не дашь мне и Винри слишком часто задумываться о болезни бабушки. Это не так работает, Эд. Я не перестаю об этом думать. У меня апатия. Мне ничего не хочется. Я не могу спать – когда ты меня тогда успокаивал, это был вовсе не единичный случай… И мне страшно, одиноко и больно, когда ты молчишь и открещиваешься от своей боли. Мне не лучше от этого. Не спокойнее, понимаешь? Ты полностью отдаёшь себя другим – но пора подумать и о себе. Ты тоже человек. Тебе тоже страшно и больно. Я знаю это, но никак не мог к тебе подступиться. Ты ведь поставил блок. Зачем, братик? Зачем ты это делаешь? – Если я расклеюсь, вы совсем впадёте в уныние, – прошептал Эд, болезненно зажмуриваясь. – Мне нельзя… нельзя. Если я не буду об этом говорить, если я буду держать себя в руках… – в мозгу билась мысль о том, что брат не спит – ещё один повод считать себя виноватым в происходящем, но он толком не мог сейчас об этом думать и решил поговорить с младшим позже. – … то ты отдалишься от нас ещё сильнее, потеряешь равновесие и упадёшь тогда, когда мы уже не в силах будем тебе помочь, – Ал поправил Эду спадающую на самые глаза чёлку и провёл кончиками пальцев по его щеке. – Эд, пожалуйста, не надо. Ты нам нужен. – Я именно поэтому… – Позволь себе слёзы. Эдвард резко вскинул голову, вынудив Альфонса немного отстраниться, и, измученно хмыкнув, выдавил из себя: – А я не могу уже плакать, Ал. Я пробовал наедине с собой. Не получается. Снова не получается. Я сам понимаю, что надо. Но сначала я слишком долго сдерживал их в себе, а теперь… а теперь уже не могу. Знал бы ты, как от этого плохо. Они… они давят изнутри. Они мне мозг разъедают. А я ничего не могу с этим поделать. Младший Элрик отвёл глаза, чтобы не пугать брата промелькнувшим в них ужасом. Именно этого он и боялся. Неужели это была уже необратимая реакция? Если так, то… – Между прочим, сам господин фюрер несколько раз говорил о том, что слёзы для слабаков. Как вы тогда сказали, Рой? – Эд грустно усмехнулся. – «Я, кажется, видел там какого-то алхимика, вопящего от боли…»? – Да, говорил, – Мустанг горько покачал головой. – И я… признаю, что я был не прав. Я был молод и самонадеян. Я рассчитывал тогда на твою злость. Я думал тебя подбодрить. А ты… Эд, если честно, я пожалел о своих словах в тот же момент, когда произнёс их. Но постеснялся взять их назад. Я думал, что буду выглядеть глупо. На самом же деле, я всегда выглядел как идиот. Прости меня за те слова, Стальной. Эдвард ошарашенно, не мигая, смотрел ему прямо в глаза. Рой передёрнул плечами и торопливо отвернулся. А Эд всё ещё гипнотизировал его макушку, пытаясь понять, что же происходит. Мустанг… извиняется за… колкость в его адрес? И ещё и обращается на «Эд»? Это что же?.. – Я плачу легко, – неожиданно негромко произнёс Флетчер. Все обернулись в его сторону. – А вот брата тоже на слёзы не так просто вывести. Я, наверное, всего пару раз видел, как он плачет. Когда умерла мама и… – И не надо про второе, Флетчер, – тихо попросил его Рассел, махнув ему рукой. – На самом деле… чаще, конечно. Но тоже – один на один с собой. – Вот как, – Эд тяжело вздохнул, исподлобья поглядывая на всё ещё смотрящего куда-то в сторону Альфонса. – А я… я не могу, – опять волнами подступала вина за то, что Ал так за него переживает. – Ал, прости ме… Договорить он не успел – Ал, опустив голову, внезапно негромко, мягко и очень чисто запел до боли знакомую им обоим песню. Рассел и Флетчер изумлённо переглянулись, Рой дёрнул уголком губ. Однажды он уже слышал её – там, в Милосе, накануне главного сражения. Но сейчас она звучала совершенно по-другому. И дело было даже не в том, что не было музыки – а-капелла она звучала ещё пронзительнее, а в том, наверное, что Ал вкладывал в неё в этот момент. Тогда она была обращена словно бы в никуда – может, к себе самому, может, в огромное звёздное небо над их головами, – а сейчас… сейчас он пел только для Эда. И столько нежности и тепла было в его голосе, что фюрер и Трингамы смущённо опустили глаза, чтобы не смущать ни старшего, ни младшего Элрика.

Запад гаснет в дали бледно-розовой,

Звезды небо усеяли чистое,

Соловей свищет в роще березовой,

И травою запахло душистою.

А Эдварда трясло, как в лихорадке. Никто ведь не знал, откуда эта песня, – никто, кроме него и Альфонса. А между тем… её давным-давно, много лет назад пела им мама, когда они спрашивали у неё, почему она такая грустная. Под конец песни у неё всегда блестели от слёз глаза, а они с братом бросались её обнимать – и было так хорошо и светло на душе… Это было почти проверенное средство. Ал совсем недавно точно так же пел её Эду. Только вот тогда он успокаивал его, захлёбывающегося в истерике. А теперь – теперь всё было совсем не так.

Знаю, что к тебе в думушку вкралося,

Знаю сердца немолчные жалобы,

Не хочу я, чтоб ты притворялася

И к улыбке себя принуждала бы!

Эдвард зажмурился, кусая губы. К горлу подкатывал острый ком, глаза горели. Неужели Ал всё же сможет помочь ему заплакать? Внезапно на плечо легла горячая ладонь. Эд вздрогнул и вполоборота взглянул назад. Рассел несмело улыбнулся ему и снова опустил глаза. Теперь в горле у Эдварда сильно першило. Его буквально держали со всех сторон – Рассел за плечо, Флетчер за руку, Рой – за колено… А Ал смотрел на него своими невозможными огромными глазами и пел – господи, как пел! – трепетно касаясь пальцами его щеки. Ещё немного – и…

Твое сердце болит безотрадное,

В нем не светит звезда ни единая —

Плачь свободно, моя ненаглядная,

Пока песня звучит соловьиная,

Внутри что-то оборвалось и слетело к чёрту, и Эдвард судорожно всхлипнул, поднося ладони к лицу, по которому уже градом катились частые слёзы. Альфонс не дал ему снова отгородиться от него – он отнял руки Эда от его глаз, бережно потянул брата на себя и спрятал в своих объятиях. Его ласка, нежные касания его пальцев, гладящих Эда по светлым волосам, бархатный глубокий голос, в котором тоже звучал какой-то надрыв и что-то похожее на слёзы, тепло ладоней Рассела, Флетчера и Мустанга – совершенно разное, но проникнутое одним чувством – любовью к нему, Эдварду Элрику, – всё это, мешаясь с хлынувшими наружу долго сдерживаемыми страхом, болью и виной, довело Эда до истерики. Прижавшись лбом к груди брата, он поднял руку и благодарно сжал своими ледяными пальцами горячие пальцы своего лучшего друга, всё ещё лежащие на его плече. Рассел болезненно улыбнулся на этот жест. Он впервые видел Эда настолько хрупким и искренним. И это было бесценное признание. Флетчер в какое-то мгновение почувствовал, что пальцы Эдварда слегка сдавили в ответ и его запястье – и беззвучно грустно усмехнулся себе под нос. Он всегда видел в Эдварде бесконечно сильного человека и даже в душе немного побаивался его, несмотря на то что его старший брат и лучший друг Эда просто обожали. Он же даже немного робел перед ним. Но теперь… теперь всё становилось на свои места, и Флетчер почти физически чувствовал, как кровно привязывается к нему. А Рой Мустанг, подняв глаза, вдруг поймал потрясённый и благодарный взгляд светлых лучистых глаз Эдварда, на несколько секунд поднявшего голову, чтобы между всхлипами вдохнуть немного воздуха. Сколько бы фюрер ни язвил, сколько бы ни прятался за маской пренебрежительной насмешливости, в этот момент у него всё явно было написано на лице. Эд, буквально задыхаясь от потрясения, зажмурился, снова утыкаясь лицом в рубашку брата, но ему хватило и этого взгляда, чтобы понять и вспомнить, что он значил для фюрера. «Он мне как сын».

Соловьиная песня унылая,

Что как жалоба катится слезная,

Плачь, душа моя, плачь, моя милая,

Тебя небо лишь слушает звездное!

«За что?.. Как вы меня только терпите?» – содрогаясь от рыданий, пытался понять Эдвард. – Глупый вопрос, Эд. Мы тебя не терпим, а любим. Это совершенно другое. А за что… это тоже был бы дурацкий вопрос, – тихо, шмыгая носом, ответил ему Ал. Под конец и он тоже расплакался, и теперь Мустанг осторожно гладил его свободной рукой по спине, а Флетчер опустил ладонь на плечо. Получилась эдакая человеческое многорукое макраме, как потом в шутку назвал это сам Альфонс. – За что? Вот уж действительно глупый вопрос, – встрепенулся, тепло ухмыльнувшись, Рассел. – Да хотя бы, Эд, за твой ум и твои колкие шуточки, на которые приходится отвечать немедленно и так же остро… – Ещё за твою доброту и смелость… – подхватил, тоже заулыбавшись, Флетчер. – А ещё за твою искренность и заразительный смех… – продолжил с самым серьёзным видом Рой. – Короче говоря, Эд, просто за то, что ты – это ты. Сколько я раз тебе уже об этом говорил – а всё как об стенку горох. Любим и всё, смирись ты уже с тем, что ты хороший человек, – Альфонс едва ощутимо коснулся губами виска Эдварда. – Ну хватит… выдумывать… засмущали, – между всхлипами умудрился съехидничать тот. – Да кто выдумывает! – возмутился было старший Трингам, но осёкся, когда Ал незаметно погрозил ему пальцем. Эд по инерции пытался скрыть своё смущение за шутками, не позволяя телу расслабиться – а надо было. Ему жизненно важно было выплакаться именно сейчас. – Да ты и… – Не надо, Эд, – мягко прервал брата Ал, осторожным, но настойчивым жестом заставляя его вновь уткнуться ему в плечо. – Тебе некого здесь стесняться. Отпусти тормоза и не сдерживайся. Эд зажмурился. Пальцы младшего расплели ему косу и теперь еле ощутимо гладили по макушке. Последнюю преграду снесло мощной волной любви и благодарности, и Эдвард, почти бессознательно теснее прижавшись к брату, заплакал так, как не плакал очень давно – наверное, с самого детства. Это были горькие слёзы. Но от них почему-то становилось легче. Так они и сидели впятером – довольно долго. Времени никто из них не считал. Ал и Эд плакали – Ал молча, Эд в голос, – Рассел, Флетчер и Рой, не произнося не слова, поддерживали и успокаивали их, как могли. На самом деле, прошло минут пятнадцать до того, как Эдвард устало прижался щекой к плечу Альфонса и, прикрыв глаза, ещё судорожно всхлипывая, но уже не захлёбываясь слезами, пробормотал, дёрнув уголком губ: – Вот тебе и… катарсис… – Полегчало, братик? – Ал вытер рукавом кителя свои мокрые щёки и ресницы и повернул голову, чтобы хотя бы искоса взглянуть на Эда. Тот неразборчиво промычал в ответ что-то утвердительное. – Эд, тебе принести воды? – Флетчер привстал со стула, выпуская, наконец, ладонь старшего Элрика. – Буду тебе жутко признателен, – Эд едва заметно кивнул. – Вот это я, конечно, да… – неловко хмыкнул он в адрес самого себя. – Это норма… – Альфонса перебил громкий телефонный звонок. Он со вздохом отстранился от брата и исподлобья заглянул ему в глаза, чуть даже лукаво улыбаясь. – Пустишь меня поговорить с Винри? – Винри? – брови Эдварда взлетели. А он и забыл. – Откуда ты знаешь, что это Винри, и куда она делась, когда я отключился? – Да я сказал ей вернуться к бабушке, потому что, останься она здесь, она начала бы паниковать и… ну при ней ты точно бы не решился заплакать, – младший виновато пожал плечами, запуская пальцы в свои волосы под оглушительный трезвон телефона. – А бабушке надо было к операции готовиться, ей нужна поддержка. А дипломаты в такое время не звонят, у всех обед, так что никто, кроме Винри… – Так чего ж ты ждёшь, балда? Отвечай скорее! – Сам балда, я же за тебя переживаю! – Ал для вида насупился и легонько пихнул Эдварда в бок, поднимаясь с дивана. Впрочем, его самого грызла совесть за то, что он накричал на Рокбелл, так что медлить он больше не стал. Старший Элрик проводил его совершенно влюблёнными глазами (учитывая неконфликтность и спокойствие Альфонса, то, что он, судя по всему, резковато выгнал с полчаса назад отсюда саму Винри, которой оба они время от времени немного побаивались… это было особое проявление любви), вызвав смешок у обоих Трингамов и у Мустанга. – Чего не так? – буркнул Эд, краснея. – Да нет, ничего. На, пей, – Флетчер протянул ему стакан с водой. – Спасибо. И всё же? – Да ничего, просто ты немного смешно выглядел… – Я?! Смешно?! – Стальной, не кипятись… – Винри? Да, это я. Эд в порядке. Да, всё хорошо. Слушай, Винри, прости, пожалуйста, что я так грубо с тобой обошёлся. Я не хотел. Просто… ты ведь знаешь, как я за него переживаю. Это не оправдание, но всё-таки. Да. Правда? Ну смотри… Спасибо. А бабуля? Как она себя чувствует? Капельницу ставили? Завтра? Как она вообще? Ха, и ей привет… мы зайдём вечером? Да вовсе нет, он вполне будет уже стоять на ногах, просто сейчас отлежится… тем более мы же там не марафон бегать будем, а просто посидим. Хорошо, тогда заглянем ненадолго. Я понимаю, конечно, потому у тебя и спросил. Точно, Винри, ему уже лучше… Нет, это нервное. Нет, Винри… Пресвятой Фламель, Эд, ну скажи ты ей, что ты не умираешь! – Эй, Винри, не смей меня хоронить, а то я тебе покажу! – громко крикнул Эдвард, возвращая уже пустой стакан хихикающему под нос Флетчеру. – Вот видишь! Что… да вашего ж Уроборосса, Винри, ну если ты так настаиваешь, то я его на руках домой отнесу! – прыснул от смеха в трубку Ал. – Только вот… – Даже не вздумай, братец, у меня стальные рука и нога, я тебе все рёбра попереломаю! – Эд, как не стыдно! – Рассел отвесил ему шутливый подзатыльник. – Он же твой младший брат! – Лучше пусть он мне рёбра ломает, чем щекочет! – Если кто-то кому-то здесь что-то сломает, я всех четверых отправлю под домашний арест, причём в разные комнаты! – возмутился Мустанг. – Не надо, скучно же до смерти будет!.. Так, всё, Винри, давай, не переживай так и не забудь пообедать! Пока, до вечера! – Ал бросил трубку и повернулся на каблуках обратно ко всей компании. – Всем большой привет от бабули, а тебе, Эд, от Винри персональное «Сам не смей умирать, а то убью!» – Ой-ой, напугала… ты же меня не дашь в обиду? – Эдвард наивно взмахнул ресницами, вызвав у Альфонса очередной приступ смеха. – Вот ты дурак, братец… – А что? Это вопрос жизни и смерти! – Да я тебя скорее сам прикончу, чем позволю кому-то тебя обидеть, ты же в курсе! Эд со смешком сощурился, и у Ала в голове пронеслось: «А давай без приставки при? Мне так куда больше нравится!» «Нет, вы поглядите, не успел прийти в себя – а уже только об одном и думает!» «А что такого? Это ведь отличный способ снять стресс!» «Херовые у тебя антидепрессанты, братец!» Элрики покатились со смеху. Рассел и Флетчер в недоумении переглянулись. – Эм… у вас, ребят… всё хорошо?.. – несмело поинтересовался старший Трингам. Эд только замахал ему рукой. Но смех у него был действительно до того заразительный, что Рассел уже через пару секунд, откинувшись на спинку дивана, сам в голос захохотал. К нему присоединился и Флетчер. Мустанг, кусая губы, чтобы не рассмеяться самому, скептически переводил взгляд с одного на другого. Но в конце концов не выдержал и он – и стёкла в окнах кабинета задрожали от пятикратно усиленного смеха. Проходящий мимо кабинета в этот момент Фьюри с удивлением покосился на дверь и побежал в столовую – рассказывать товарищам, что у фюрера опять – наконец-то! – какое-то буйное веселье.

***

– А где же табели? Фюрер, куда делись табели? – Да я-то откуда знаю, Стальной? – Мустанг сердито покосился исподлобья на Эдварда, фамильярно развалившегося на диване. То есть, фамильярно – это что касалось позы. На лице же у старшего Элрика было самое что ни на есть деловое и серьёзное выражение. Рассудив, что нечего терять времени, а то работа встанет, но в то же время не имея никакой возможности спорить с коллективным требованием, чтобы он остался отлёживаться (когда на него гневно уставились две пары синих глаз, одна чёрных и одна карих, Эд малость струхнул – он один против них четверых уж точно не выстоит, тем более в таком состоянии), он потребовал, чтобы ему принесли все его бумаги, ручку и телефон под бок («Да не могу я не работать, я, во-первых, тут же начну вам мозг выносить, что мне скучно, а во-вторых, мне на потом останется в четыре раза больше, вы же понимаете!»), и теперь сидел, надвинув на нос очки и обложившись кипами документов. Рассел и Флетчер, убедившись, что Эд в порядке, ушли снова в лабораторию (взяв с Ала обещание, что если что…), команда вернулась с частных собраний и теперь отдавала фюреру отчёты в происходившем по Штабу и стране, Альфонс, задумчиво хмурясь, составлял текст очередного договора – на этот раз с Западом, – и периодически поднимался из-за стола, чтобы передать Эду очередную пухлую папку или ответить на звонок («Ал, тут тебе твой дорогой “Николя” звонит! – С чего он мой и дорогой? – Ну как же, ведь он Николя, нормального имени у него нет… – Господи, Эд, это всего лишь национальная модификация! – А звучит так, словно вы с ним встречаетесь каждые выходные! – Ну вот к шестидесятилетнему канцлеру меня ревнуют впервые…»). Жизнь снова входила в своё законное русло – и продолжалась.