Тяжёлое испытание

Âmes jumelles sont immortelles

Bien au-delà d'ils ou elles.

Родственные души — бессмертны,

Далеко за пределами «мужчин» или «женщин».

– Молодёжь, хотите послушать выжившую из ума старушку? – бабушке Пинако сегодня было получше, и она лукаво улыбалась рассевшимся возле неё молодым людям. – Бабуля! – в один голос укоризненно возмутились Эд и Рассел. – Какая же ты выжившая из ума? – насупилась Винри. – Мы тебя всегда с удовольствием слушаем! – Ал и Флетчер переглянулись. – Да ну, болтаю тут что-то о своей жизни, делах давно минувших дней… – Да это же самое крутое! – Эдвард эмоционально замахал руками. – Когда ты нам про свои поездки на байке рассказала, мы просто весь вечер отходили! А про пьянки с нашим с Алом папашей? А про то, как ты с парашютом с моста прыгала? Это ж вообще! У тебя ж не молодость, а сущий кладезь историй, а мы и не знаем ничего! – Вот-вот, Эд прав, – Винри воодушевлённо закивала. – Бабушка, расскажи! Мы бы тебя и сами просили, только боимся утомлять! – Правда интересно? – бабуля недоверчиво наклонила голову. – Очень! – хором объявили все пятеро. – А о чём ты бы хотела с нами сегодня поговорить? – Альфонс, подобрав под себя ноги, с интересом покосился на бабушку Пинако. Он по привычке сидел у неё на кровати в ногах. – Ну… – старушка замялась, но тут же усмехнулась. – Вообще это довольно странная история… но вдруг вам будет интересно и… и отчасти полезно… – Ба, не тяни кота за хвост, Хейм не оценит, – Рассел почесал Хеймерика, задремавшего у бабушки под боком, за ухом. Тот одобрительно мурлыкнул. – Что за история? И почему полезно? И почему ты так сомневаешься? – Потому что тема сейчас не самая свободная, – бабуля задумчиво обвела их взглядом. – Не то, чтобы во времена моей юности о ней говорили спокойно… но сейчас люди как будто с цепи сорвались, – она вдруг сощурилась, глядя на Эда – и тот ни с того ни с сего густо покраснел. Чего это она? И какое это отношение имеет к нему?.. – И я не знаю, как вы сами к этому относитесь… по крайней мере вы двое, – она кивнула Трингамам. Те озадаченно переглянулись. Альфонс в недоумении уставился на Эдварда, Эд, в свою очередь на Винри. Винри пожала плечами. Что за долгая прелюдия и что это за тема может быть?.. – Бабушка, мы очень… эм… спокойно относимся к нынешним «ребром стоящим» в обществе вопросам, – Флетчер развёл руками. – Чего бы это не касалось… больше всего сейчас криков о дискриминации людей по разным признакам – по полу, расе, ориентации… – на этих словах Ал поднял глаза к потолку, а Эд, наоборот, опустил в пол. – Ну так мы считаем, что все люди в этом смысле равны… а что ещё такого может быть… – Ну тогда мой рассказ о моей первой любви вас не должен слишком смутить, – бабуля Пинако внезапно усмехнулась. На неё круглыми глазами уставились все пятеро. После короткой паузы Винри сипло спросила: – Бабуль, но разве ты не… – О, брось, твоего дедушку я любила, не сомневайся, но… он совсем другая история. А первая любовь – это, как известно, нечто особенное. Мы часто влюбляемся совсем не в тех, с кем нам суждено быть. Или в тех, кого мы не заслуживаем. Или в тех, кто не заслуживает нас. Или просто в неподходящих, но очень нужных нам людей, – бабушка долгим взглядом посмотрела внучке в глаза, и Винри поняла, что она всё знает. А ведь она ни полслова не говорила… Девушка, зардевшись, опустила глаза. Рассел озадаченно на неё поглядывал. Эдвард гипнотизировал свои руки. Да чтоб вас. Чёрт. Он тоже понял, почему бабуля обратилась к Винри именно с такими словами. После затянувшейся тишины бабушка откашлялась. – Так что, молодёжь?.. – Расскажи, пожалуйста. Нам очень интересно, – Альфонс сглотнул, ёжась от внезапно пробежавшего по спине холодка. У него было какое-то странное предчувствие, что сейчас он услышит не совсем то, что ожидал. К тому же у него было в последнее время непонятное ощущение – как будто бабуля… догадывается? Сам того не ведая, из них троих – Винри, Эда и его самого – он был ближе всех к разгадке. – Вы точно хотите послушать?.. – продолжала допытываться бабушка Пинако, всё ещё не решаясь начать. – Если ты хочешь рассказать это, значит, оно того стоит, – вскинул на неё чистые синие глаза Флетчер. – Поэтому да – пожалуйста. После ещё нескольких мгновений колебаний бабушка откинулась на подушку и, вздохнув, улыбнулась. – Ну хорошо. Тогда начну издалека. Вы можете подумать, чего это вообще старой калоше пришло в голову сентиментальничать… – БАБУШКА! –… Но сегодня я попросила Винри достать мне мою старую записную книжку из чемодана, – продолжила, как ни в чём не бывало, бабушка, игнорируя пять сердитых взглядов, – и обнаружила в ней… невскрытое письмо… – глаза пожилой женщины подёрнулись дымкой грусти, и мальчики обеспокоенно переглянулись. Но голос продолжал звучать вполне бодро. – Видимо, я его туда сунула очень-очень давно, много лет назад, да так и забыла – по запарке или ещё что-то… и вот вскрыла его, наконец. И первое, что бросилось мне в глаза – подпись «Твоё Британское правительство». Затем – обращение: «Здравствуй, дорогой доктор!» Не удивляйтесь – в своё время мы зачитывались Шерлоком Холмсом, и страшно им увлекались. Я была доктором Ватсоном – отсюда и «доктор», а моя любовь – Майкрофтом Холмсом… – бабушка усмехнулась. – Смешные были времена, горячие. А потом из письма выпало вот это. Что скажете? – она протянула Альфонсу, сидящему ближе всех к ней, какую-то стопку плотных листков. Эд скользнул к брату на кровать, Винри перегнулась вперёд, чтобы лучше видеть, Рассел и Флетчер подвинули стулья – и они заулыбались. С карточек смотрела совсем ещё юная Пинако Рокбелл – смелый взгляд, зачёсанные назад волосы, румянец во всю щёку, косуха, о которой было рассказано в прошлый раз… на другой свитер с оленями, белый воротничок, упрямо сведённые тёмные брови… – Это я в школе так выглядела, – улыбнулась бабушка Пинако. На следующей… – Бабушка, это ты?! – ахнула Винри. – Я, – не без гордости кивнула та. – Пацанки тоже умеют быть принцессами, а это был наш выпускной! Молодые люди не могли оторвать восхищённых взглядов от стройной красавицы в зелёном платье в пол, с поднятыми в высокую причёску каштановыми волосами. Это был единственный цветной рисунок – и до чего живой! – Это просто профессионально нарисовано! – с искренним восторгом в голосе сообщил Альфонс, переворачивая карточку и разглядывая аккуратную надпись «М. Х.» – видимо, свидетельство увлечения шерлокианой. Остальные горячо закивали. Раз уж сам Ал, который рисует как сам Бог, признал это, то что говорить им?.. – Да, у неё бесспорно был талант… – бабушка Пинако мечтательно прикрыла глаза. – А как… – начал было Эд, но вдруг осёкся. – Ал? Ал, ты чего? Всё в порядке? Младший Элрик разжал пальцы, и карточки ворохом рассыпались по простыне. Некоторые даже попадали на пол. Флетчер со вздохом потянулся поднять их, но исподлобья взглянул на друга, чтобы выяснить, что с ним случилось, – да так и замер, наклонившись и протянув руку к полу. Рассел в недоумении поднял брови, Винри растерянно моргала. А Ал круглыми глазами смотрел прямо перед собой. – Ал, не пугай нас, что такое? – осторожно спросил Флетчер, не меняя позы. – Да, Ал, ты чего? – спросили в один голос Рассел и Винри. А Ал после короткого замешательства повернулся к бабуле и тихо переспросил: – У… неё? Бабушка широко открыла глаза и уставилась на него – и ни с того ни с сего покраснела совсем как девочка. – Ну вот, – застенчиво усмехнулась она. – Проговорилась всё же. А ведь хотела, чтоб сами догадались… Через пару минут все уже сидели по своим обычным местам. Эд спрятал лицо в ладонях, чтобы никто не видел его горящих щёк. Теперь до него дошло, почему бабуля на него так смотрела. И конечно она всё знает. Ещё б не знала… ещё б не поняла… она ведь взрослая мудрая женщина. Винри не рассказывала ей, он это точно знал, но она догадалась сама – оттуда эти странные смешки и лукавые подмигиванья, когда Ал в её присутствии заплетал Эду косу или когда Эд ворчал, что Ал опять не выспался, поправляя ему воротник рубашки… Балбесы. Ал кусал губы, чтобы не хихикать. Вот уж и впрямь неловкая ситуация… значит, из здесь присутствующих не в курсе только их друзья. И слава богу. Оба Трингама выглядели так, словно их хорошо так стукнули по голове. Флетчер ошалело моргал, уставившись прямо перед собой, Рассел, закрыв глаза, потирал виски, пытаясь переварить эту информацию. Вот они-то с этим (по крайней мере они так думали) сталкивались впервые. Всегда кажется, что это не имеет никакого отношения к тебе самому. А потом вдруг выясняется. Ал всё же истерично хмыкнул. Ой, что бы было, если бы они узнали, что такое пресловутая «братская любовь Элриков»… Как бы они отреагировали, если бы узнали, что в последний раз Эд и Ал мирились вовсе не на словах? А что бы сделали, если бы узнали, что все эти чисто ёрнические поцелуи в щёчку никакие не ёрнические, да и Хеймерик за шею никого даже при желании не смог бы укусить?.. Ну нет уж, увольте, лучше не думать! Винри таращилась на бабушку во все глаза. Если Эда и Ала больше занимало, как это относится к ним, если Рассел и Флетчер просто были в прострации, то у неё только что перевернулся весь мир. Бог с ними с Эдом и Алом – да она давно видела, что между ними такая химия и алхимия, что претендовать на что-то глупо. Но бабушка… бабушка Пинако – с девушкой?! Бабуля выглядела сейчас действительно как подросток – настолько эта ситуация её и смутила, и рассмешила. Посмеиваясь и качая головой, она вытащила из самого начала своей потрёпанной книжки несколько чёрно-белых фотографий. – Ну что ж, раз уж я начала, буду продолжать… вот взгляните на неё и на нас. И согласитесь, что вкус у меня был. Спорить с этим было сложно – на первой же фотографии весёлая и юная бабушка обнимала за плечи весело хохочущую девушку с длинными тёмными волосами. Обе были в светлых платьях до колена и лёгких летних балетках. – Это было её восемнадцатилетие, – с грустной улыбкой пояснила Пинако. Дальше – тоже они вдвоём. Бабушка в белом пиджаке, девушка в чёрном. – В школе был день самоуправления, мы были завучами… у неё отлично получалось громко кричать, а у меня – звонко хлопать ладонью по столу. Мы были отличным тандемом. Эд и Ал, красные как раки, переглянулись. Это им напоминало их самих. Эд редко кричал – а вот Ал мог себе позволить, когда надо было кого-то дозваться. На следующей фотографии не выдержали уже Рассел и Флетчер – и прыснули от смеха. – А, это у нас урок анатомии был в школе, нам впервые принесли скелет по имени Гоша! – Гоша… На фотографии обе девушки в тёмных жилетках с надменными выражениями лица стояли по бокам от скелета. – Она любила говорить, что это она смотрит на своё состояние после экзаменов! Дальше было ещё много фотографий – и на всех девушки бок о бок друг с другом, радостные, сердитые, уставшие… но вместе. – Бабушка, а что же случилось? Бабуля Пинако тяжело вздохнула, забирая стопку фотографий. – Это долгая, но очень важная для меня история. Мне… мне не хватало материнского тепла, у меня не было настоящих подруг, я была колючим ёжиком. С ней мы виделись на школьных конкурсах и всяких интеллектуальных играх и неосознанно соперничали. Ещё бы, две самые умные ученицы школы… а потом щелчок – она вдруг в коридоре спросила меня о Шерлоке – а ведь книга только появилась, самая первая! – и мы так разговорились… А потом – я этого не забуду – она сама пришла ко мне в класс, хотя мы ещё толком не общались и её там никто не ждал. И с этого момента мы неожиданно для всех стали неразлучны, – у бабушки дрогнули уголки губ. – Она меня вытаскивала. Просто вытаскивала. Мы с ней хохотали на уроках, мёрзли на остановке – я жила намного дальше от школы, чем она… она постоянно утаскивала меня к себе домой, где её родители закармливали меня до предела. А если не утаскивала, то получала нагоняи – дескать, что вы там мёрзнете… – Пинако прикрыла глаза, растворяясь в воспоминаниях далёкой юности. – Сколько шуток у нас было – уму непостижимо! Я постоянно придиралась, что она с меня смеётся, она ворчала, что я вечно на неё таращусь «взглядом из Ренессанса»… да, мальчики, поэтому я так долго смеялась, когда услышала от вас это! Элрики – оба – были похожи на перезревшую свёклу. Трингамы и Винри смеялись с них – а они… Так это семейное? – Да-да, – бабуля хмыкнула и вдруг посерьёзнела. – Очень непростое было для меня время. Если бы не она, я бы не пережила… но я сделала несколько грубых ошибок. И первая – это внимание. Эд озадаченно поднял на неё недоумевающие карие глаза. Она кивнула ему – как будто предостерегая от чего-то. – Ей нужно было внимание. Она имела на него полное право – ведь она отдавала всю себя. Я не всегда про это помнила. Чего-то я даже не знала. Только в этом позднем письме, – бабушка кивнула на конверт, – она мне призналась, что она – она, хрупкий цветочек, готовый расплакаться от всякого грубого слова, – она сама звонила в региональную администрацию, чтобы договориться, чтобы мы могли поехать в один лагерь вместе. Она ругалась. Она готова была отказаться от своего места – было точно известно, что она едет, она в олимпиадах была сильнее меня, а путёвку давали за это, – но её отговорили, и с трудом, её родители. Я не знала. Я даже не сказала тогда спасибо, – Пинако поджала губы и опустила глаза. – Я расскажу, что случилось. Она уехала в лагерь – знаете, эти детские лагеря на морском побережье, с песнями под гитару, походами, королевскими ночами и бог ещё весть чем? – я ей не звонила. Только пару раз и то… так. Ей было тяжело. Она писала дневник для меня. Много было всякого, много было важного, а я… я не спрашивала. И она почувствовала себя ненужной. А это худшее, что могло произойти. Был там один забавный мальчик… – бабушка поморщилась, – который давал ей это внимание. Приглашал на медляки, читал ей стихи, шутил, разговаривал… Море, звёзды, ночное небо – я очень её понимаю. Хотя она держалась. Она вернулась сама не своя и… через две недели мы расстались. Эдвард ошарашенно заморгал, крупно вздрогнув. Бабушка обращалась как будто к нему. – Мне было очень тяжело и больно, – бабушка зажмурилась. Воспоминания, видимо, до сих пор (!) были очень живые. – Я говорила, что никогда не прощу измену, – я простила. Я не могла без неё. Мы были друзьями. Я сдерживалась, я молчала, я мучилась… я думала, у них всё хорошо. Я была неправа – под самый Новый год, спустя полгода, они расстались – по её инициативе. И она вернулась ко мне. Она этого не просила. Она считала себя предательницей, недостойной прощения. Но жизнь всегда намного сложнее, чем нам кажется, и… и я была счастлива. Мы встречались тайком – то есть не совсем, я в открытую приходила к ней домой, но… но… так, вы уже взрослые, значит, я всё же могу говорить об этом, нам было обеим по 17, – Пинако опустила глаза – и стала совсем похожа на эту семнадцатилетнюю девчонку. – В общем, не знаю до сих пор, догадывались ли о чём-то её родители, но в аптеку за мазью от синяков мы бегали регулярно. Эду и Алу просто повезло, что Трингамы на этих словах как по команде уставились в пол, красные как раки. Потому что Элрики были ничуть не лучше – а щёки у них полыхали так, что можно было сходу обо всём догадаться. Они переглянулись и нервно хмыкнули. Как не догадались… И правда, как это ни фюрер, ни друзья до сих пор не догадались? Уму непостижимо… – … Ну хватит с вас подробностей, всё было в рамках приличия, я ещё постоянно шутила, что до её 18 (а я была старше на три с лихом месяца) педофилией заниматься не намерена! Она меня звала старушкой, а я её ребёнком! – бабушка вдруг тряхнула головой и рассмеялась, приводя всех в чувство. Эд, не сдержавшись, хихикнул. Как это похоже на них с Алом… Да и вообще, шутки про возраст, видимо, вечная тема. – Так вот, – Пинако опять посерьёзнела, – это время, правда, нельзя назвать идиллией. Я начала пропадать. Сильно пропадать. Меня неделями не было в школе. Она мне не делала мозг – она поддерживала. Я готовилась к поступлению. Я хотела погоны – вы ведь знаете, что я отучилась и даже отслужила своё, прежде чем сбежать обратно к байку и косухам, – и я упорно шла к этим погонам. Медосмотры, психологические тесты, нормативы… персональный ад. А у нас тогда начались репетиции выпускного бала. У меня был хороший партнёр – чуть выше меня, смуглый, коренастый, весёлый. Мы с ним хорошо поладили. А ей сначала дали эдакого бугая – на две головы выше, под два метра, – который хамил, дерзил да и не замечал её – она как-то стояла с ним рядом, а он, окидывая взглядом площадку, заорал: «Эй, где моя партнёрша?» А затем он не ходил на несколько тренировок – и произошла рокировка. Один мальчик поссорился со своей партнёршей, и его отправили танцевать с ней… забегая вперёд, скажу – я была свидетельницей на их свадьбе. У них родилось двое детей – старшая девочка и младший мальчик. И они… они были счастливы. Эдвард непременно упал бы со стула, если бы его вовремя не перехватил и не усадил рядом с собой Альфонс. Они впятером напряжённым взглядом гипнотизировали бабушку, кусая губы. Как же так?.. Пинако вздохнула, поднимая на них глаза, и грустно улыбнулась. – Я понимаю, это звучит очень плохо. Но я сама, наверное, виновата. Я не знаю. Меня не было с ней совсем. Я опрометчиво подумала, что, если я оставлю её на полгода, ничего не случится. Это не прошло даром. Она мне всегда твердила, что живёт на внимании. Что живёт на любви. А я забывала, забывала, забывала… какие у неё истерики были – уму непостижимо. А я ничего не знала. Она рассказала лишь здесь, в письме. Поэтому… мне было больно – ещё больнее. Я пыталась её убедить, что это всё блажь, что они разойдутся, что так мне говорит моя исключительная интуиция – и тут я должна признать, что это единственный раз, когда интуиция меня подвела. Но… этим история не заканчивается, верно? Мы учились в одном городе. И она снова меня спасала. Каждые чёртовы выходные она приезжала и привозила мне передачку в казарму. Готовила сама – то котлетки, то пирожные, то того купит, то сего… меня в увалы отпускали потому, что было, с кем провести время. Я на неё чуть не молилась… И всё же было чертовски одиноко. Я работала при университете, влюбилась в своего научника-полковника, даже близко не сложилось… а потом я встретила твоего, Винри, дедушку – и всё закрутилось. Она очень радовалась за меня. Приезжала, смеялась, болтала… иногда мы ходили гулять втроём, иногда я сбегала с ней поныть, какие мужики козлы… Я вышла замуж раньше неё – она была свидетельницей на нашей свадьбе. Потом замуж вышла она. А потом мы разъехались – я «остепенилась», переехала в Ризембург, увлеклась уже с головой механикой, затем автоброня… Она с мужем и детьми переехала в другую страну, к тёплому морю, стала доктором наук, защитила диссертацию, преподавала в университете литературу… очень тоже своим делом горела. Книги, древняя литература – это была её страсть… Альфонс задумчиво прикусил губу. Эдвард несмело покосился на него и тут же отвёл взгляд. – Я периодически слышала о ней вести, мы созванивались, радовались, я планировала приехать к ним погостить – но вдруг связь оборвалась. Я… решила, что всё. Не пыталась узнать. И сделала… огромную ошибку, – бабушка Пинако вдруг судорожно вздохнула, протягивая испуганно поднявшему на неё Алу глаза письмо. – Альфонс, прочти, пожалуйста, вслух. Извини, что именно тебя… но именно в тебе я вижу отчего-то многие её черты. Не в укор и не в обиду никому – ты сын своих родителей, но… это другое, неродственное, а душевное сходство. Характер у вас похожий, вот что. Если тебе не трудно. – Да, бабуль, конечно, – Альфонс неверными руками взял исписанные листки. В плечо ему что-то уткнулось – Эд схватил его за руку и испуганно прижался к младшему. Ал сглотнул. Значит, не он один узнавал во многих чертах себя. А Эд… Эд, обожающий его до умопомрачения, узнал в бабуле себя. И пришёл в ужас. Надо будет поговорить. Но сперва… Сперва нужно было прочитать этот убористый почерк. "Дорогой мой доктор! Если ты это читаешь, значит, дела мои плохи. Мне страшно тебе звонить, да и номер твой я уже потеряла. Прости, что прервала наше общение. Прости меня вообще за всё. Многое было. Я всё помню. Я тебя люблю. Я знаю, это звучит плохо. Я люблю и своего мужа, и наших детей. Но всё же я не дура, чтобы врать на пороге смерти – ты моя родственная душа. Без тебя я не была бы собой. Ты невероятно мне дорога. Ты помнишь, как я рыдала тебе в трубку, когда ты передала мне записку, попросила прочитать дома и иметь в виду, если что? Ты помнишь, как страшно я за тебя боялась? Я молилась и молюсь за тебя. Ты для меня родная. Мне так хочется верить, что у тебя всё будет хорошо. Мне так не хочется снова причинять тебе боль – поэтому я надеюсь, что это письмо не дойдёт. Мне многое хочется вспомнить, но об этом позже. Ты ведь всегда любила сперва по делу – а потом уже всякие рассусоливанья. Ну так скажу по делу. Чего боялась, то и случилось. Рак кожи четвёртой степени. Пишу тебе это уже из больницы. Я сильный человек, я узнала всё сама. Может, я не доживу до того момента, как ты получишь это письмо, может, я ещё увижу тебя, но что бы ни случилось – а мне не много дают, наследственность сыграла свою роль, - помни, что я тебя, доктор, люблю, люблю всем сердцем. Это как в сопливых драмах, да? Вселенная опять издевается. Помнишь, ты мне говорила, что я умру в чистом белом халатике у окошка с видом на горы в окружении детей и внуков – спокойно, радостно и легко? А ты… «в какой-нибудь дикой щели», и вполне возможно от шальной пули… как иронично вышло. Я-то умру в белом и чистом, да вот только мне ведь и сорока нет. Дай бог тебе прожить долгую и счастливую жизнь и умереть той смертью, которую ты завещала мне. Дай бог у твоей кровати будут сидеть твои внуки, если не дети, которые будут слушать твои невероятные и смешные рассказы. Как жаль, что я не приду к тебе в старости, как мы мечтали, и не буду на тебя орать, что ты, старая глухая селёдка, меня не слышишь, а всё рвёшься страну на ноги поднимать и людей спасать… Спасибо тебе за всё. За каждое твоё живое слово, за каждое объятие, за каждый – даже возвращённый – поцелуй. Спасибо за твою ревность, за твою вредность, за твою мнительность. Спасибо за твою доброту, за твою смелость, за заразительный смех – твои крики чаек всегда в моём сердешке, как ты любишь говорить. Спасибо за наше творчество, спасибо за любовь. Я ни о чём ни разу не пожалела. Мне жаль, что я столько раз причиняла тебе боль. Но – спасибо за то, что ты – это ты. А вот теперь я могу перейти к воспоминаниям и рассказать всё, что не могла или не хотела раньше. … Я ухожу первой. Но мы встретимся. Слышишь? Обязательно встретимся. Люблю. 30.V.1891 год Твоё Британское правительство».

***

– Ал… Ал… – Эд, не стесняясь, плакал, уткнувшись ему в плечо. – Я не хочу… не хочу так… прости, я дурак, только не надо вот так… не уходи! – Я и не уйду, солнышко, – Ал, сам давясь всхлипами, гладил брата по голове. – Я не уйду, ты слышишь? Я тебя люблю. И ты совсем не дурак… ты всё для меня делаешь, даже больше, чем всё! – Она тоже любила, до конца жизни, но ушла… а бабушка до сих пор не простила себе… Ал, умоляю, прости, не молчи, если я тебе недостаточно… я бываю глупым, и грубым, и глухим… и этот рак ещё… – Эдвард, судорожно всхлипнув, обвил талию младшего руками. – Ал, Ал, пожалуйста… Ты ведь тоже у меня хрупкий, не надо, прошу… – Эд, ты меня так оберегаешь, что я даже если захочу, не смогу сломаться, – Альфонс взял его лицо в свои ладони и принялся покрывать мокрые щёки старшего бережными поцелуями. – Эд, я знаю, это было так похоже в деталях, что мне жутко было… но… Эд, может, мы всё исправили? – Исправили? – Эд замер, позволяя Алу целовать его. – Ты… о чём? – Бабушка… не просто так рассказала, - Альфонс замер в миллиметре от губ Эдварда – тот чувствовал тёплое дыхание на своей коже. – Да, конечно, это и «помните», и «я хочу, чтобы кто-то знал эту историю от начала и до конца», но… Это был совет, напутствие и… и что-то вроде «не позвольте глупостям вас разлучить». – Ты думаешь? – выдохнул Эд, прикрывая глаза. – Я знаю это. Мы это знаем, – Ал почти держал Эда на руках. – Ты моя родственная душа. Я никому тебя не отдам. Мы всегда будем вместе. – Обещаешь? – Эдвард чувствовал, как его собственное сердце сбивается на бешеный ритм, а щёки разгораются всё сильнее. Голова кружилась от запаха родного человека и ощущения его тепла. – Обещаю. В который раз они обещали это друг другу, скрепляя клятву нечеловечески глубоким – во всех смыслах – поцелуем. Бабушка опять показала им, какое счастье быть рядом с любимым. Винри стояла в коридоре возле двери в комнату Элриков и бездумно улыбалась. Глаза у неё были всё ещё мокрые, заплаканные, но она уже чувствовала, как её отпускает. «Найди свою родственную душу и никогда её не отпускай», – тихо сказала ей бабушка Пинако, когда мальчики уже вышли. Хорошо. Она найдёт. Ей есть на кого равняться. В вопросах любви Элрики были невероятными учителями. Она отстранилась от стенки и торопливо, но тихо – на носочках – сбежала вниз, на кухню. Надо было готовить ужин. А ещё… ещё ей почему-то очень хотелось сию секунду поговорить с Расселом. Прямо сейчас. Почему – никто бы не мог объяснить. Она просто слышала его негромкий мягкий голос снизу – он что-то говорил своему младшему брату – и её необъяснимо тянуло туда же, поближе к этому звуку. Может, пора было извиниться за их постоянные ссоры и пререкания на пустом месте. А может, было что-то более важное и глубокое, в чём Винри пока ещё боялась признаться сама себе. Может быть, васильки посреди зимы снятся не просто так?.. И снятся уже давно – едва ли не с их знакомства. Рассел действительно разговаривал с Флетчером на кухне. Вернее, он не то, чтобы разговаривал – он сидел напротив младшего на стуле и растерянно качал головой. – Я… у меня просто в голове не укладывается. – Тебя это расстроило? – Флетчер грустно улыбнулся ему между мелкими глотками из стакана с водой. – Не то чтобы… я не знаю, – Рассел вздохнул. – Я просто никогда не задумывался об этом с такой точки зрения. Я никогда не был, как это там называется, гомофобом, но внутренне… не знаю. Свысока что ли на них смотрел… Но это… это сильнее шекспировских Ромео и Джульетты. – Почему же свысока? – Флетчер вскинул на него удивлённые синие глаза – такие же, как у старшего. – Разве в этом есть что-то плохое? – Нет, нет в этом ничего плохого, просто… – Рассел пожал плечами. – Мне сложно объяснить. Мне казалось, что, если это и существует, то где-нибудь далеко от меня и ко мне прямого отношения не имеет. И потом, мне казалось, что это в чём-то сдвиг по фазе… – Но даже если это сдвиг по фазе, – Флетчер опустил взгляд, – разве это имеет значение, когда люди счастливы? – Сложно это, братец. Очень сложно. Мне бы разобраться и подумать. Но счастье… мне хочется верить в то, что это главная цель человеческой жизни. А раз так, то… то да, ты прав – какая разница, какого пола люди, если им хорошо вместе? Да вот взять хотя бы Эда и Ала – они, конечно, нет, но… Винри, прижавшись спиной к стене кухни, тряслась от беззвучного смеха. «Конечно, нет» – такая уверенность в голосе у обоих! А если бы они знали, что «они, конечно, да»? –… да какая разница, кого и как мы любим? – Флетчер тряхнул головой, вставая из-за стола. – Это не имеет значения. Главное – что любим. И этим всё сказано. Привет, Винри, ты какая-то бледная, чаю бы попила. – А… – Винри, неуверенно шагнувшая в кухню, застыла на пороге. – Да я не бледная, я просто задумчивая… А ты куда? – Да мне надо записать кое-что и проверить бабуле давление. Вернусь через десять минут. Кстати, Рассел тебе что-то хотел сказать. – Кто, я?! – старший Трингам ни с того ни с сего вспыхнул до корней волос. – Да, ты, – Флетчер обернулся и подмигнул ему в ответ на испепеляющий взгляд. – Так что как раз поговорите, не буду вам мешать! – и он выскользнул из комнаты прежде, чем его брат успел запустить в него чем-нибудь. Винри растерянно заморгала, проводив его взглядом, и тоже отчего-то покраснела как маков цвет. Повисло неловкое молчание. Наконец, Рокбелл шумно вздохнула и, бодрясь (и молясь, чтоб Рассел не заметил беспричинного смущения), объявила, упирая руки в боки: – Так, расскажешь во время уборки, я сейчас ужин буду готовить, опять весь свой хлам раскидали! Она ожидала привычного ей ворчания или даже бурного негодования, но старший Трингам повёл себя самым неожиданным образом – он просто кивнул ей, пробормотал «Хорошо» и действительно встал, чтобы убрать алхимические принадлежности. Девушка даже растерялась. Стало ещё более неловко. Получается, она на него накричала без всякой на то причины? Да и вообще… она ведь хотела с ним на самом деле поговорить о чём-то… о чём? – Рассел, слушай… – Эм, Винри… Они одновременно подняли друг на друга глаза и внезапно одинаково прыснули от смеха, ещё больше краснея. – Ну, говори! – Нет, ты первый начал! – Говорю я, дамы вперёд! – Тоже мне даму нашёл – говори, пока гаечным ключом не врезала!.. – Ну чего сразу пока не врезала? – Рассел даже голову в плечи вжал, и Винри опять мысленно выругалась на себя. У него был такой вид, что его хотелось срочно обнять и пожалеть – но она тут же в ужасе одёрнула себя. – Прости-прости, это я просто образно!.. – она испуганно замахала руками. – Я не имела в виду… – Да ладно уж, – старший Трингам сам был в недоумении, что это творится что с ним, что с Рокбелл. Какая-то она подозрительно покладистая. – Раз уж ключом… я вообще хотел извиниться, что мы тут вечно бардак устраиваем. Мне, честное алхимическое, стыдно тебе мешать, ты же готовишь, и вкусно готовишь, но больше ведь негде… Винри? – Ты думаешь, что я вкусно готовлю? – щёки Винри цветом напоминали перезревший помидор. Рассел озадаченно замер с колбой в руках. – Э-э… ну да, разумеется, – он пожал плечами. – А что такого? Ты что, от Эда и Ала подхватила мнительность? – Нет, просто… – Винри, опустив глаза, теребила пуговицу своего кардигана. – Мне очень приятно, спасибо! Ей почему-то жутко захотелось танцевать и прыгать до потолка. – Да не за что вовсе, – Рассел обеспокоенно нахмурился. – А… ладно, впрочем. А что ты хотела сказать? – Я? Я… – Винри подняла на него растерянный взгляд и вдруг, на ходу сообразив, выпалила: – А я хотела извиниться, что я вечно на вас ругаюсь, особенно на тебя, на самом деле я просто переживаю, что вы себе что-то повредите да ещё и голодными останетесь, но на самом деле я вовсе не считаю тебя придурком, это только образное выражение, а на самом деле я жутко беспокоюсь! Долгая неловкая пауза. До Винри начало медленно доходить, что она только что ляпнула. Рокбелл очень хотела бы в ту же секунду провалиться под землю. – Ты… беспокоишься за… меня? – Рассел ошалело моргал, уставившись на неё. У Винри пересохло в горле. Надо было что-то делать. Поэтому она зачем-то схватила пучок петрушки, который кто-то забыл убрать в холодильник, и, нервно посмеиваясь, сообщила: – Ха-ха, кто-то оставил, надо срочно помыть… Э-ЭД!! – Что-о?.. – донеслось озадаченное сверху. – КАКОГО ЧЁРТА ПЕТРУШКА НЕ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ?! – А Я ОТКУДА ЗНАЮ, ТЫ ЖЕ СЕГОДНЯ В МАГАЗИН ХОДИЛА! – Упс, память девичья… – истерично хихикнула Рокбелл, хватая нож, чтобы нарезать зелень. – А о вас да, конечно, я беспокоюсь, и о тебе, и о Флетчере, и об Эде с Алом… Вы, мальчики, такие неприспособленные к жизни, ха-ха… ай! – она зажмурилась, сунув указательный палец левой руки в рот – порезалась всё же. – … тебе помочь?.. – Рассел кинулся было к ней, всё ещё пребывая в прострации. – НЕТ! – Винри до того перепуганно обернулась к нему и замахала руками, не выпуская из рук нож, что старший Трингам вынужден был отскочить на два шага назад. – Ой-ёй, прости, у меня что-то башка не соображает… спроси, пожалуйста, у Флетчера, куда он дел пластыри, по-моему, он их не вытаскивал из сумки, принеси, пожалуйста, я пока промою! – она развернулась обратно – только длинные волосы и сверкнули в электрическом свете – и сунула порезанный палец под холодную воду. Да что с ней такое сегодня? Рассел, вообще переставший улавливать суть происходящего (он сам был немногим лучше Винри сейчас), побрёл в гостиную. – Братец, а где пластыри? Винри порезалась… – Как где? На кухне, где обычно, в столе лежат… – Флетчер изумлённо поднял глаза от какого-то дневника с медицинскими записями. – А Винри сказала, что ты их не вытаскивал из сумки… – Как это не вытаскивал? При ней дело было… Эй, Рассел, ау, что с тобой такое, ты здесь вообще? – Да это не я, это Винри! – тот, тряхнув головой и приходя в себя, развёл руками. – Ума не приложу, что происходит! – Во-о-о приду-у-у-урки… – донёсся до них тихий смешок с лестницы. Трингамы обернулись – на нижних ступеньках стояли Элрики. Эд качал головой, прикрыв глаза ладонью, Ал лукаво сощурился. – Чего это придурки? Что вы ржёте? – насупился Рассел. – А ты, Флетчер, чего?.. Да объяснит мне кто наконец, что происходит?.. – Ну точно придурки… – Флетчер устало откинулся на спинку дивана и ткнул в старшего брата карандашом. – Да тут ёжику понятно, что вы друг другу нравитесь! –… мы друг другу ЧТО?! – Я ж говорю придурки… – Эд обречённо закатил глаза под истерический смех Ала, пока Рассел по всей комнате гонялся за Флетчером, чтобы отвесить младшему подзатыльник. Флетчер в силу своего роста и худощавого телосложения умудрялся довольно успешно от него уворачиваться, хохоча при этом в голос. Через минуту Расселу всё же удалось завалить брата на диван и зажать ему рот ладонью. – Если кто-то из вас начнёт на что-то намекать – клянусь Фламелем… – Пуфти… – сердито промычал Флетчер, пытаясь выбраться из-под старшего. – Да как бы не так! – Рассел только сильнее сгрёб его в охапку. – Рассел, да ты же его задушишь! – Альфонс всплеснул руками. – И на что тут намекать, когда всё и так понятно? – А ты, Ал, молчи, а то я сейчас трансмутирую что-нибудь и тебе тоже мало не покажется!.. – ТЫ КОМУ ЭТО ТУТ УГРОЖАТЬ ВЗДУМАЛ, А?! – Эд перемахнул через перила и буквально налетел на Рассела с кулаками. – БРАТЕЦ! – МОИ РЁБРА! – ТЫ СПЯТИЛ?! – А ЧТО ТЫ ТУТ НА МОЕГО МЛАДШЕГО БРАТА НАЧАЛ, А?.. СВОЕГО МАЛО?! – ДА ВАШУ Ж МАТЬ, РАЗДАВИТЕ… – ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ?! – Винри выскочила из кухни с круглыми глазами. – Я же… боже мой, мальчики, ну что такое, ни на минуту оставить нельзя! Через пять минут она очень эмоционально ругалась, заклеивая Расселу рассечённую бровь: – Придурки вы! И как за вас не беспокоиться?! Сейчас ещё сковородкой добавлю! – Не надо, мне твоей автоброни хватило, – буркнул Ал, потирая щёку. Ему очень хорошо прилетело стальной рукой Эда, пока он пытался оттащить своего старшего брата в сторону. – Прости-и… – Эд, которому Винри уже заклеила ссадину на щеке, виновато дёргал Ала за рукав, уставившись на него умоляющим взглядом. – Прости-прости-прости!.. – Да ну тебя, братец… – Нет, прости! – Да я не обижался! – Всё равно прости!.. – Кто бы передо мной ещё извинился, – проворчал Флетчер, откинувшись на спинку стула и осторожно трогая свои рёбра. – Не пойму, сломали или просто ушиб… – Прости, пожалуйста, я не думал, что на меня Эд сиганёт, – Рассел виновато покосился на него и тяжело вздохнул. – Эй, нечего на меня всё валить!.. Я тоже пострадавший, ты мне знаешь как в живот зарядил!.. – А ты мне и до Эда устроил… – Ну прости, братец, я больше не буду! – Истина простит, а я запомню! – Ну братец, ну пожалуйста, не дуйся! – Рассел молитвенно сложил ладони. – Ну хочешь, я тебе ту булочку куплю, которая с кучей крема и малиной? – Баваруа что ли? – Флетчер недоверчиво сощурился. – Ну да, её! И эклеров! И эти, как их, корзинки! – Баркетты, – поправил его Ал, давясь смешком. – Да хоть брикеты! Ну прости, а? Пожа-алуйста! – Ладно, за баваруа и двойной горячий шоколад прощу! – Флетчер не выдержал и рассмеялся. – Ура! – А что, так можно было?.. – Ал, давай я тебе сразу всю кондитерскую куплю, а? Чтоб язык не ломать в этих названиях… – Но я хочу только тортик! Льеж или Фрамбуазье! – Вот сам и закажешь, а я оплачу! – Да щас, сам заказывай! Я же обиженный! – Ты мне сказал, что не обижаешься! – И что? Хочу тортик! Почему это Флетчеру можно пирожное, а мне нельзя тортик? – Да что ж за издевательство с этими младшими братьями!..