Тяжёлое испытание

Жизнь шла своим чередом. Пандемия – какой бы пугающей она ни была – всё же нехотя и очень медленно, но всё же пошла на спад. Поэтому Мустанг счёл возможным и даже необходимым вернуть всю команду в Штаб – просто потому, что от бумажной работы дома можно было волком взвыть, а тут хоть немного полегче в компании. Это был верный ход. Все ожили. Пусть в здании не было никого, кроме них – то есть, Мустанга, Хавока, Бреды, Фармана, Фьюри, обоих Трингамов и обоих Элриков, – это уже было много. Вновь слышался смех, вновь Рассел и Эд ссорились из-за какой-то ерунды, вновь Флетчер и Альфонс разнимали их, когда дело доходило до драки, вновь фюрер ехидничал вдоволь. Это бодрило почище чашки крепкого кофе, поэтому работа спорилась. Рассел и Флетчер всё же вернулись к себе домой, несмотря на уговоры Эда и Ала, потому что справедливо рассудили, что Винри нужна целая свободная комната и время на отдохнуть, а не два лишних рта и стол, заставленный реактивами. Теперь всё точно было как обычно. Эдвард и Альфонс вставали рано, заглядывали к бабушке, перехватывали завтрак, уносились под смешки Винри в Штаб, там корпели над бумагами, не поднимая головы, потом в компании Рассела и Флетчера прилетали обратно, просиживали до глубокой ночи с бабушкой и, проглотив ужин, засыпали чуть не на ходу, зачастую забывая попрощаться с друзьями. Те, впрочем, совсем не обижались, просто шёпотом переговаривались с Рокбелл, переглядывались и бесшумно исчезали в ночи. Элрики никогда не просили их об этом – это было их личное желание. Вызывающее море благодарных слов как со стороны Эда, Ала и Винри, так и со стороны бабули Пинако. И если на «спасибо» первых Трингамы сердито ворчали («Подумаешь какая невидаль, зашли посидеть!»), то под ласковым взглядом второй они краснели и бормотали что-то в духе «Нам совсем не сложно и вообще в радость, вы, главное, поправляйтесь…» Бабушка лукаво улыбалась, прикусывая неизменную трубку, и всем в комнате становилось беспричинно весело. И всё же с каждым днём Пинако Рокбелл слабела всё больше и больше. С последнего консилиума Эд и Ал вернулись мрачнее тучи – химия в таком состоянии была опаснее её отсутствия. – Мы и спрашиваем, мол, что же делать… – упавшим голосом негромко рассказывал Ал Флетчеру, сидя на диване в кабинете. – А он… – А он так пожал плечами и говорит: «Ну что… будет жар – жаропонижающее, болеть – обезболивающее. В случае чего – скорую вызывайте», – Эд невидящим взглядом смотрел куда-то в стенку, пока Рассел отпаивал его горячим чаем. Пришлось немедленно решать, что и кому рассказывать. Пришли к выводу, что Винри надо сказать правду. А вот бабуле… как сказать человеку, что химии не будет? Как сказать, что это фактически подписанный приговор? Она даже не знает до сих пор, что это четвёртая стадия… Продолжать улыбаться, продолжать смеяться, продолжать убеждать, что всё хорошо, когда и без того ясно, что хорошо уже больше не будет – это жестоко или правильно? Как быть? Этот вопрос тревожил всех – не только пятёрку молодых людей, но и взрослых – учителя, Мустанга и других. Надо было что-то делать. Но что? Каждый по-своему ломал голову и надеялся придумать панацею. Человеку свойственно верить в чудо. И мысленно молиться. Так пролетели две недели. Утро 24 января ничем не отличалось от предыдущих. В окно кабинета фюрера светило яркое тёплое солнце (за неделю до этого в Централ пришёл антициклон, снега вовсю таяли, и на улице звенела капель). Рассел ругался с зевающим Мустангом, стоя перед его столом (перехватил эту привычку у Эда), Флетчер, запрокинув голову, весело смеялся с них. Хавок, размахивая руками, взахлёб рассказывал с интересом слушающим его Бреде, Фарману и Фьюри (вот что карантин с людьми делает!), как он накануне сам приготовил пирог для своей девушки («Ну да, он подгорел, но было вкусно, она сама сказала!»). За этим шумом вдруг послышались гулкие шаги двух пар ног. Рой ухмыльнулся под нос, готовясь отчитывать Элриков за опоздание. Рассел и Флетчер обернулись с улыбками на губах, остальная команда притихла, ожидая, когда войдут Эд и Ал. И действительно, через несколько секунд дверь открылась, и на пороге показались Стальной и Воздушный алхимики собственными персонами. – Доброе утро! – хором выпалили Рассел и Флетчер, не дав Эдварду и Альфонсу времени на увидеть всех. – Доброе! – подхватила команда. – А я уж думал, мы вас совсем не дождём… – язвительно начал было фюрер, сощуриваясь, и вдруг замер на полуслове. Рассел тоже растерянно приоткрыл рот. Флетчер свёл брови на переносице. В кабинете повисла гробовая тишина. Эдвард и Альфонс были не в форме, а в своих длинных тёмных пальто. Они всё ещё стояли у двери – да ещё с опущенными головами, будто желая, но не решаясь что-то сказать. – Эд, Ал… что? – тихо спросил старший Трингам. Элрики одновременно подняли головы, и все вздрогнули – словно резко похолодало. Глаза у обоих – и у Эда, и у Ала, – были красные. А под чёлками чернели широкие атласные ленты. Альфонс сглотнул, Эдвард опустил глаза. В полном молчании они прошли вперёд и сели на диван друг рядом с другом. Часы тикали. Никто ничего не спрашивал. Флетчер чувствовал, как больно у него ныло под сердцем. Рассел бессознательно теребил пуговицу медицинского халата. Мустанг ощущал, как у него дрожат руки. Ал несколько раз открывал было рот, чтобы начать говорить, но затем снова опускал голову. Время тянулось бесконечно долго. Наконец, он переглянулся с Эдом, зажмурился, ещё раз сглотнул и громким шёпотом отчеканил: – Сегодня в четыре часа утра умерла бабушка Пинако. Флетчер судорожно выдохнул и зажмурился, Рассел потерянно опустил руки, Рой откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Тишина продолжалась, пока её не прорезал еле слышный, сиплый голос Эдварда: – Ей… ей стало очень плохо примерно в час ночи, – он не плакал – просто стеклянным взглядом смотрел прямо перед собой. – Конечно, мы все трое остались в её комнате… Я не знаю, как мы пережили эту ночь, – голос Эда надломленно дрогнул. – Это было ужасно. Она… она так мучилась… металась по кровати, рвала с себя одежду, как будто задыхалась, царапала… царапала себе грудь, как будто… как будто пыталась её разодрать, как будто задыхалась! – на этих словах он уронил голову на ладони и громко всхлипнул. Слишком больно. Слишком тяжело. Сейчас у него всё это стояло перед глазами, и то, что Эд не плакал полминуты назад, совершенно не значило, что он не может расплакаться теперь. Прежде, чем Ал успел положить ладонь на трясущиеся плечи старшего брата, Рассел вдруг решительными шагами преодолел расстояние до дивана, сел с другого боку от Эда и крепко обнял своего лучшего друга. Эдвард мотнул головой, уткнулся носом ему в плечо и, вцепившись в рубашку старшего Трингама, открыто, никого не стесняясь, разрыдался. – Это было безумно страшно, – у Альфонса тоже по щекам градом катились теперь слёзы. Флетчер, непонятно как оказавшийся рядом с ним на диване, мягко гладил его по спине, сам едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. Ал глотал рвущиеся наружу рыдания, чтобы продолжать. – И… в половину четвёртого… Винри не выдержала… сходила за обезболом… уколола… и слава Фламелю – как будто бабушке стало легче… а… а потом… через полчаса… она… не приходя в сознание… не приходя… у…умерла!.. – сдерживаться сил не осталось. Младший Элрик запрокинул голову и заплакал навзрыд, прикрывая одной рукой губы, а второй до боли сжимая плечо Флетчера. – Господи… – у Рассела самого дрожали губы, пока он машинально крепче сжимал Эда в объятиях. Тот, справившись с очередным – явно не первым за утро – взрывом эмоций, слегка отстранился от друга и, глядя тому прямо в до краёв наполненные болью синие глаза (его карие были такие же), между всхлипами проговорил, кашляя и делая паузы: – А вчера… вчера бабуля, наверное… что-то чувствовала… о чём-то догадывалась… она меня подозвала к себе перед сном… и попросила… попросила, чтобы я передал вам… тебе и Флетчеру… а то вдруг она забудет… что вы для неё совсем как внуки… и она вас… вас очень… очень-очень любит! Флетчер выпустил руку Альфонса, которую до этого гладил, прижал пальцы к губам, стараясь заглушить не то вскрик, не то всхлип, съёжился и захлебнулся слезами. Рассел часто судорожно дышал, исподлобья глядя в тоскливые глаза Эдварда, но, наконец, тоже зажмурился и обессиленно расплакался, кусая губы. Через пару секунд плакали все четверо: Эд – обняв Рассела, Ал – Флетчера. Мустанг сцепил холодные пальцы в замок, с болью и до рези в глазах глядя на них. Если бы он был моложе, он бы сейчас сказал что-то в духе «хватит разводить сырость». Но он не моложе. Он старше. И здесь сейчас сидят его дети, потерявшие любимую бабушку. Двое из них видели её последние часы жизни – и ему было страшно даже подумать, что они пережили. Какое счастье, что они могут плакать. Слёзы – горькое, но самое действенное лекарство от такого горя. Мальчики, впрочем, оставались мальчиками. И уже спустя минуту рыдания сменились тихими судорожными всхлипами. Эд и Ал пришли в себя даже быстрее, чем Рассел и Флетчер. – П… прости, Эд, я сейчас… – давясь слезами, пробормотал старший Трингам, не поднимая лица от промокшего насквозь рукава пальто Эдварда. – Ничего… ничего. Это нормально. Плачь, сколько нужно, – тот дёрнул уголком губ. Улыбка вышла болезненной, но искренней. – Мы с Алом… уже почти выплакались. Полчаса мы втроём сидели в абсолютной тишине… не веря в то, что случилось. А потом… потом у нас было полтора часа, чтобы… чтобы затопить половину дома… что мы и сделали, сидя на полу в комнате Ала… Флетчер подавился смешком сквозь слёзы, и Альфонс, бережно гладя его по голове, сморгнул слёзы и тоже улыбнулся. – Зато… зато знаете… ведь ей теперь… хорошо. Она больше… не мучается. Эти слова вернули обоим Трингамам – да и Элрикам – силы. Уже через пару минут они только шмыгали носами, опустив глаза. Мустанг молча присел перед ними на корточки и протянул два стакана холодной воды. – С-спасибо, Рой, – Ал вручил стакан Флетчеру и тот, стуча зубами о стеклянный край, выпил половину. Остальное залпом проглотил сам Альфонс. – Да, спасибо. И простите, что развели сырость, – Эд хмыкнул, отхлёбывая из своего стакана и передавая его Расселу. – Я же знаю, что вы это хотели сказать. – Но ведь не сказал, – Рой усмехнулся, глядя на них снизу вверх. – Видишь, Стальной, я делаю успехи… – С чем я вас и поздравляю… нет, правда спасибо. – Да Фламель с вами, – фюрер, забирая пустые стаканы и поднимаясь на ноги, сердито тряхнул головой. – Было бы за что. Эдвард, Альфонс, – а Винри?.. – С ней сейчас учитель, они дома, – тяжело, но уже спокойно вздохнул Ал. – Она совсем никакая, что неудивительно. А дел много… мы явно лучше держимся на ногах. Но именно что на ногах. У нас совершенно не было сил звонить вам – меня лично перспектива объяснять всё по телефону повергла в ужас. И мы решили просто… зайти так. Извините, нам, наверное, нужны будут отгулы… – Именно что отгулы, – Эд, откинувшись на спинку дивана, прикрыл глаза. – Сегодня нужно всё организовать. А завтра… понимаете – бабуля… хотела, чтобы её похоронили в Ризембурге, рядом с сыном и невесткой, – губы у него и у Ала предательски дрогнули, но они сдержались, – и, конечно, мы не можем не исполнить её последней воли. – Ясно, – Мустанг стоял к ним спиной, глядя в окно. Так ему было легче. – Если вы не против, я мог бы и хотел бы помочь. – Было бы очень кстати, потому что… мы немного или много не в адеквате, – чистосердечно признался Эдвард, виновато улыбаясь. – И… я не знаю, Рой, сможете ли вы – но… – Конечно же я буду на похоронах, – фюрер обернулся через плечо и строго кивнул. – Также я готов предоставить отпуск всем, кто желает присутствовать. – То есть, всему кабинету, господин фюрер? – хранивший до этого абсолютное молчание Бреда подал голос. Мустанг покосился на свою команду. Они простояли в совершенно деревянных позах всё это время и лишь теперь подняли головы. С Пинако Рокбелл были так или иначе знакомы все. И все знали её как прекрасного человека. Рой кивнул. – Да. Если кабинет желает. – Спасибо, – Альфонс встал с дивана и одёрнул пальто. – Нам уже пора идти. Могу я вас попросить передать приглашение ещё полковнику Армстронгу?.. – Ну разумеется, Альфонс. – Мустанг развернулся на каблуках, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. – Я к тому же думаю, что он поможет нам с переездом в Ризембург. Я займусь этим лично, не беспокойтесь. У вас и так дел по горло. – Спасибо, – Эдвард тоже поднялся на ноги и благодарно кивнул ему. – Вы правы – нам ещё много чего нужно сделать… – Куда вы сейчас? – спросил у него Рассел, дёрнув за рукав. Эд опустил глаза. – Нам… нам в морг надо. Там нужно насчёт вскрытия договориться. И освидетельствования… – Мы с вами пойдём, – Флетчер в последний раз шмыгнул носом и решительно встал, расстёгивая халат. – Что? Это зачем? – изумлённо обернулся Ал. – Флетчер прав, мы пойдём с вами, – Рассел тоже поднялся, не обращая внимания на удивлённый взгляд Эдварда. – Нас там знают. Мы сможем нормально договориться. А то знаете… всякие там работают. Есть адекватные, а есть не очень. А вы двое, к тому же, совсем никакие. Сам же сказал. – Именно, – Флетчер деловито кивнул, накидывая на плечи куртку. – Меня знают патологоанатомы, а Рассел знаком с лаборантами, которые берут пробы на разные реакции. Лучше, если мы проконтролируем. И ещё да – не знаю, как кто, а я вас двоих одних в таком состоянии отпускать бы никуда не стал. Наконец, мы можем ещё с чем-то помочь – вам ведь не только в морг надо, верно? – Да, конечно… спасибо, – Ал неловко улыбнулся, переглянувшись с Эдом. – Честно говоря… как это ни странно – но сейчас мы с вами согласимся. Мы без вас не справимся. – Вот и идите, – кивнул Мустанг. – Ничего тут без вас четверых не случится. Справимся. Мне действительно будет за вас спокойнее, если вы будете вместе.

***

– Восемь? – брови у Альфонса взлетели. – За… всё? – Эдвард часто заморгал. – Да. В эту стоимость входит всё, – мужчина лет тридцати пяти скорбно кивнул – правда, не без внутреннего достоинства. – А… ясно… ну… – Элрики переглянулись. Эд передёрнул плечами и запустил руку в карман. – Что ж, тогда… – А ну-ка стоп, – его руку вдруг перехватили на полпути, и, когда Эдвард с удивлением обернулся, он наткнулся на необычайно сердитый взгляд Флетчера. – Сколько-сколько вы сказали? – Восемь тысяч. Ровно, – мужчина поджал губы. – Ничего не могу поделать, таковы расценки. – Ах таковы расценки… – младший Трингам неожиданно зло – они ещё никогда его таким не видели – буквально отодвинул Эда и Ала в стороны и шагнул вперёд, закатывая рукава и совершенно игнорируя смущённое бормотание Альфонса. – И вы… – А вы, собственно, кто, молодой человек, и чего хотите? – высокомерно вздёрнул брови патологоанатом. – Я?.. Ах простите, я и забыл, что для того, чтобы люди услышали воззвание к совести, нужно представиться и снять маску… Хорошо, я это сделаю, – Флетчер рывком стянул с себя тканевую плотную маску и упёр руки в боки. – Ну что, господин Огден, ответите вы мне теперь, стыдно вам или мне продолжить? – Г-господин Трингам… – мужчина моментально побледнел и отшатнулся. На лбу у него выступила испарина, высокомерие исчезло с лица, а его место заняла жалкая улыбка. – В-вы… дело в том, что… – Флетчер, да Уроборосс с ним, что мы, заплатить не можем? Восемь так восемь, – тихо робко окликнул друга Ал. – Цыц, Ал, не мешай мне, – Флетчер, не оборачиваясь, раздражённо махнул ему рукой. – Наживаться на чужом горе? Отвратительно! У вас далеко не худшие зарплаты, я лично проверял по документации и лично же требовал прибавок, чтобы исключить вот это вот побирательство – и что? Вы продолжаете? Низко и мерзко! Люди умирают, другие, убитые горем, приходят к вам за помощью в медицинском освидетельствовании, а вы считаете возможным пользоваться тем, что в таком состоянии никто торговаться не станет? Да вы просто подлец! Патологоанатом стоял перед ним, как провинившийся школьник, низко опустив голову. Его щёки пошли красными пятнами, но он упорно молчал. Вероятно, сказать в своё оправдание было действительно нечего. Вообще эта картина была бы даже смешной, если бы не была настолько печальной – Флетчер был ниже господина Огдена почти на голову и моложе на лет двадцать, но при этом отчитывал его, совершенно не стесняясь в выражениях. Ал с Эдом круглыми глазами наблюдали за этим действом. Похоже, разгневанный Флетчер был едва ли не страшнее разозлённого Альфонса. Да, довести что того, что другого до такого состояния нужно было ещё постараться, но, если довели… ничего хорошего ждать не приходилось. – Ну, есть что сказать в своё оправдание? – Флетчер скрестил на груди руки. – И ладно мои друзья, они действительно себе могут позволить… а с родителей той девочки, которую похоронили месяц назад, вы тоже восемь тысяч взяли? – Нет, за детей мы берём четыре… – пробормотал в конец уничтоженный мужчина. – Ах четыре? Всего-то четыре?! Нет, вы гляньте, аттракцион невиданной щедрости! – Флетчер запрокинул голову и нервно зловеще хохотнул. Впрочем, смех он оборвал так же резко, как начал, вновь впиваясь взглядом в лицо патологоанатома. – Значит, так. Обирать вас не хочется, я не настолько обнаглел, чтобы пользоваться служебным положением. Жаловаться я на вас тоже не стану, не хочу из похорон важного для меня и моих друзей человека устраивать цирк вокруг медицинской волокиты. Эд, дай ему ровно две тысячи, не больше и не меньше. И если вы, – уже сквозь зубы, – господин Огден, попробуете сделать свою работу небрежно… Тот в ужасе замахал руками – мол, типун вам на язык! –… То я добьюсь отмены всех льгот, полного увольнения всего штата и полного же расследования по делу о внереестровых доходах персонала с последующей конфискацией имущества и выплатой штрафов в полном объёме. Не сомневайтесь, у меня есть рядом специалист, который ой как хорошо разбирается в судебной документации, – почти промурлыкал Флетчер, наконец, разворачиваясь и подмигивая ошарашенному Эдварду. – Да, Эд? – Э-э-э… Ну-у… то есть… как бы… – Вот и прекрасно. Всего доброго, господин Огден, до, надеюсь, не слишком скорых встреч! – младший Трингам взмахнул полами пальто и широкими шагами направился обратно по коридору, оставив всё ещё пребывающих в прострации Элриков расплачиваться с готовым тут же упасть на колени в покаянной молитве патологоанатомом. Эд и Ал нагнали Флетчера уже на улице. – Ничего себе ты его на место поставил… – усмехнулся Альфонс, осторожно дотрагиваясь до плеча лучшего друга. Тот хмыкнул, убирая руки в карманы. – А нечего наживаться на чужом горе! И вообще… – И вообще наглость – второе счастье, ты только представь! – перебил его голос запыхавшегося Рассела. Все трое остановились, чтобы дать старшему Трингаму отдышаться. – Что, тоже цирк, братец? – дёрнул уголком губ Флетчер. – Ну не знаю, что там было у тебя, но в лаборатории цирк совершеннейший, это да! Буквально передо мной они чуть не вытребовали у бедной старушки пять тысяч на посмертное взятие у её мужа гистологии «по современным стандартам HQ»! – Современным… чего? – озадаченно нахмурился Эдвард. – Это какая-то новая технология? – Да какая там новая технология! – сердито фыркнул Рассел, выпрямляясь и отряхивая пальто. – HQ – это якобы аббревиатура «высокое качество», подразумевающая, что гистологию будут брать инструментами, продезинфицированными не в спирте, а в C2H5OH, лаборанты в это время будут не в латексных перчатках и форменных шапках, а в «специализированном медицинском облачении», и волосы у них будут собраны не резинками, а специальными «медицинскими зажимами»! – Че…го? Такие бывают? – в недоумении покосился на него Альфонс. – Да не бывает, разумеется, форменное надувательство! А когда я маску снял, у них там такой вид был, как будто, простите, Судный день настал, Армагеддон, Апокалипсис, всё! – Да у Огдена тоже… – Огдена? А этот-то чего? – Восемь штук требовал за вскрытие! – Чего-о-о?! Он там что, виллу себе на побережье отстраивает в королевских масштабах?! – Так а я о чём!.. Эй, вы чего? – Флетчер замер, переводя непонимающий взгляд с Эдварда на Альфонса и обратно. – Что случилось? – Да так, – шмыгнул носом Ал, криво улыбаясь, – что бы мы без вас делали… – У вас что, другого повода для слёз нет, я не пойму? – Есть. Может, поэтому так и выходит. Спасибо, – Эд отвернулся, вытирая глаза рукавом пальто. – Вот придурки, а, – без всякой злобы грустно вздохнул Рассел, возвращаясь на шаг назад и сгребая обоих Элриков в охапку. – И кто там за разведение сырости извинялся? – В этом нет никакой необходимости… – Ага, ну да, действительно… – Флетчер уткнулся носом куда-то в район плеча Алу – как позволял рост. – Так мы вам и поверили. – Да это не слёзы даже, это от ветра и мусора всякого, – болезненно фыркнул старший Элрик, впрочем, обнимая Рассела и Флетчера в ответ. – Ну и нервы расстроенные, куда от них деться? – Да уж, как без нервов, когда они есть, – Ал прикусил губу, с благодарностью опуская ладонь на спину Флетчера. – Да, ветер, мусор и нервы… это всё нормально, – младший Трингам, насколько позволяли объятия, покачал головой. – И ничего удивительного в этом нет. Просто… просто так, к сожалению – или счастью? – устроена жизнь.