Жизнь после...

День у Клауса Харгривза выдался паршивый: головная боль, начавшаяся с утра и разбудившая парня в непривычные для него восемь утра, — в это время он порой только ложился — к обеду стала почти невыносимой. Складывалось ощущение, что невидимые руки пытались процарапать себе путь изнутри Клаусовой черепной коробки. А ведь он уже три месяца как завязал с наркотой. Да и не пил накануне ничего крепче «Маргариты». Может, пары-тройки «Маргарит». Пришлось спуститься в кухню и позаимствовать свежесваренный кофе, стоявший на столе. Наверняка его себе приготовил Пятый. В этом доме только этот старик в теле подростка жить не мог без кофеина. Какая удача, что он как раз отлучился по каким-то своим важным старперским делам и не мог оторвать брату руки. «В большой семье клювом не щёлкают», — Четвёртый произнёс это тихо, но вслух, словно рядом с ним кто-то был и мог оценить по достоинству эту шутку. Кто-то невидимый, например. Однако кофе не помог, а на поверку, всё только усугубил. Теперь у Клауса не просто болела голова, но и делала это довольно бодро. Единственное же обезболивающее, которое парень нашёл на верхней полке рядом с крекерами (по завету Пятого) было просрочено аж на 35 лет, так что даже Клаус, жадный до экспериментов, не рискнул их выпить. Впору было искать маму и просить, как в детстве, помассировать ему голову. Он помнил, что это были те редкие минуты, когда с ним обращались ласково: не кричали, не морщились презрительно, не требовали корчить из себя сильного и бесстрашного. На тёплых коленях было уютно и безопасно, а тем временем ласковые пальцы вплетались в тёмные кудряшки, отгоняя призраков. Но… Ночью разразилась небывалая гроза и погасила электричество в нескольких районах городка. Увы, Академия Амбрелла оказалась не исключением. Дом тут же наполнился недовольными восклицаниями его обитателей: Ваня перестала играть на скрипке, потому что не могла разглядеть ноты, Пятый орал с кухни на замолчавшую кофемолку, даже Лютер что-то мычал из своей комнаты. И что только их «лидер» там делал с включённым светом? Клаус не знал. Он и не хотел знать. Дождь хлестал в окна, и мальчику казалось, что здание вот-вот затопит. Или всё рухнет от очередного раската грома. Крики призраков — жалобные, стонущие, зовущие к себе — казались ещё более пугающими под аккомпанемент взбесившейся стихии. Страх сковал тело, и Клаусу начало казаться, что он и сам умирает. Он забился под одеяло и зажал уши руками, наивно надеясь перестать слышать. И вновь вспышка, а за ней раскат грома. В этот раз громыхнуло гораздо сильнее. После такого обитатели Академии притихли, сам дом замер в ожидании. Мальчик скинул одеяло и бросился вон из комнаты. Он больше не мог оставаться здесь один. Да, отец учил его быть храбрым, только вот в тот момент на месте мальчика был испуганный зверёк, ведомый лишь инстинктами. Тогда он впервые прибежал к маме. Клаус не был так привязан к роботу, которого обязали следить за семью странными детишками со сверхспособностями, как, например, Диего. Но и не сторонился её, корча из себя слишком взрослого, как Пятый. Клаус просто…стеснялся к ней подойти. Вот смешно, да? Но в ту ночь ему было так страшно, что Четвёртый наплевал на смущение. Честно говоря, он просто забыл про него. Мама тогда встретила его, мнущегося на пороге, своей мягкой привычной улыбкой. А потом до самого утра, пока не стихла гроза, гладила его по волосам и что-то тихо и успокаивающе напевала, кажется, по-польски: «Na południe od Rogowa Mieszka w leśnej dziupli sowa, Która całą noc, do rana, Tkwi nad książką, zaczytana…»* — Номер Четыре! — голос отца выдернул его из приятного дремотного состояния. Клаус тут же словно вынырнул в реальность и подскочил с коленей мамы. — Ты почему не в своей постели? — Я…я… — как назло, в голову не приходило ни единой отмазки. — Клаусу приснился кошмар, поэтому я помогла ему, — мама улыбнулась и наклонила голову. Сэра Реджинальда Харгривза она не боялась. Страха не было в её протоколах безопасности. Кажется, старик тоже об этом помнил, поэтому и проигнорировал чрезмерно ласковый тон. — Мне напомнить, что ты здесь не за тем, чтобы потакать капризам разбалованных детишек? Голос мужчины оставался всё так же тверд и холоден, ни намека на снисходительность. — И его имя Номер Четыре, запомни уже наконец! — Клаус услышал это уже в коридоре. Он помнил только то, как выбежал из комнаты мамы и понёсся к себе. Но сейчас папа был мертв, так что никто не мог отругать маму или же пристыдить самого Клауса. Кроме всех его братьев и сестер, пожалуй. Поэтому Четвёртый сейчас и не шёл никуда, а продолжал сидеть за столом, обхватив голову руками и тоскливо глядя на чашку с последним глотком остывшего кофе. — Да господи…где же они. На кухню забежал Диего — растрёпанный, сонный, в трусах и одном носке. «Нет покоя голове в короне…или как там было», — мысль — ехидная — при этом вызвала такую сильную боль в затылке, что Клаус против воли тихо заскулил. Диего, впрочем, на страдания брата внимания не обратил, продолжая носиться по всему первому этажу как мексиканская (это ещё под вопросом) и злая (а это уж точно) пчела. — Никто не видел мои ножи?! Я на работу опаздываю! Боже, ну и зачем нужно было так орать? Клаус поднял страдальческий взгляд на мужчину, но тут же опустил его обратно. От монотонных перемещений Диего взад-вперёд начало мутить. — Ди-е-го, — получилось слишком тихо, судя по непрекращающимся шагам, Второй даже внимания не обратил на слова брата. Да и не удивительно, они никогда не обращали внимания на Клауса. — Твои ножи там, где ты пьяный оставил их прошлой ночью — в стене на втором этаже, — на кухню залетел Пятый (его легкие шаги Клаус даже смог распознать на слух). — Идиот. Диего обзывательство пропустил мимо ушей, тут же умчавшись за своим драгоценным оружием. — Вчера было сорок дней, вроде как. Клаус, наконец, сел вертикально и через боль открыл глаза. Пятый смотрел на него внимательно. Непривычно было чувствовать такой взгляд на себе. — Я про ту полицейскую, — зачем-то пояснил он. — Ты-то откуда знаешь? — Просто знаю. С мертвыми я на одной…волне, — Клаус еле успел подавить приступ тошноты. При этом Пятый издал какой-то звук, который можно было счесть за смешок. О нет, что вы сделали с хмурым старикашкой в теле ребёнка?! — Я бы убил тебя, но судя по твоему виду, тебе и так недолго осталось, — Пять недобро улыбнулся. Он что, вслух это произнёс? От этой мысли его отвлекла оглушительно хлопнувшая дверь. Диего ушёл на работу, а эхо его ухода ещё пару мгновений гуляло по гулким коридорам Академии. Клаус поморщился. — Голова болит адски. — Неправильно смешал наркоту и алкоголь? — тут же «участливо» поинтересовался брат. — Я должен сейчас оскорбиться? Или быть удивлённым твоей очевидной шутке? Увы, дорогой братец, но я чист уже как три месяца. — Тогда таблетки на верхней полке… — …рядом с крекерами, — уныло закончил за него Клаус. — Ага, я смотрел, но увы, те таблетки даже старше меня на три года. А я ещё не уверен, что смерть избавит меня от головной боли. Той девочке на велике я вроде не сильно понравился. Пятый снова окинул его внимательным, почти рентгеновским взглядом, словно пытался просветить насквозь, но потом просто пожал плечами. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. И мне плевать, — он повернулся к плите. — Эй, какого чёрта? Ты выпил мой кофе! Наконец малыш заметил пропажу. Клаус ухмыльнулся и положил голову на кухонный стол. Казалось, что ничего удобнее его голова не касалась со времен маминых коленей. — Он мне не помог, если тебе станет легче. — Не станет, — у Пятого вырвалось это даже чересчур поспешно. — Теперь мне нужны деньги на кофе. — За деньгами — это не ко мне. — Ты бесполезен, как обычно, — проворчал Пятый. Пуф! И он исчез в голубой дымке. Клаус прикрыл глаза. На кухне остался только он, один на один со своей головной болью. Казалось, он впал в забытье. По другому то сонное марево Клаус назвать не мог. Цветные пятна наркотического трипа сменялись старыми полустёртыми кадрами из кино: вспышки света, гул вертолётов, стрельба…затем снова просто пятна. И кто-то вдалеке отчаянно звал его по имени. Сколько Клаус так провалялся, он сам не решился бы сказать. Его разбудил бодрый стук каблуков, что разносился эхом по всему дому. Слишком уж живой это был звук, слишком весёлый для того сна, или состояния, или где там блуждало его сознание казалось бы вечность. Эллисон впорхнула в кухню, что-то напевая и улыбаясь. Что ж, хоть кто-то наслаждался сегодняшним днём. — Эллсн, — получилось что-то тихое и неразборчивое, однако сестра всё же его услышала. — Боже, Клаус, что с тобой? Ты бледнее смерти. — Голова болит, кажется, щас треснет, — промычал Четвертый. — И нет, это не похмелье. Я чист. — А я ничего и не говорила, — Эллисон даже руки подняла, словно сдавалась. — Диего с Пятым уже успели про это пошутить. — Диего мозг себе отшиб напрочь, а Пятый в Апокалипсисе всю эмпатию растерял, — девушка только головой покачала. Клаус в данной ситуации не рискнул повторить этот её жест. — Сейчас я маму найду, она должна знать, где у нас лежат лекарства. Третья ушла, по-прежнему весело — только теперь еще с нотками беспокойства — цокая каблуками, а Клаус продолжил лежать на ставшем не таким уж удобным столе, увы, тот успел нагреться. В голове не было ни одной мысли. Эллисон вернулась быстро и, судя по звуку, не одна. Теперь каблуков было в два раза больше. Клаусу бы впору удивиться, но у него не осталось на это сил. Он почувствовал нежное прикосновение прохладной ладони ко лбу и блаженно застонал. Это было в сто раз лучше кухонного стола. — У твоего брата жар, — до Клауса смутно дошло, что говорили Эллисон. — Дорогой, ты сможешь встать? — а это уже ему. Мама. Её голос совсем не изменился. Да и с чего бы ему меняться. Это же их вечно молодая, вечно живая мама. — Дорогой, надо встать, — она продолжала. Говорила с ним так же, как тогда ночью, во время грозы. В детстве. — Мхм… Наверное, Клаус был бы и рад подняться, но его тело сейчас — лишь набор костей и мяса, и может парочки уцелевших мышц, а без опоры вся эта ненадёжная конструкция грозилась в любой момент рухнуть. — Я позову Лютера, — Эллисон унеслась наверх, а Четвёртый, по ощущениям, вновь провалился в сон. Отросшие волосы перебирали чьи-то — мамины — пальцы, игрались с кудряшками, как с пружинками. Это дарило спокойствие и утишало боль. — Мам… — сквозь сон. Что он собирался ей сказать? Поблагодарить? Признаться, что ценит её заботу? Попросить не останавливаться? Четвёртый не был уверен. — Клаус? Эллисон сказала, что ты неважно себя чувствуешь. Голос Лютера — слишком громкий, слишком командирский — разрушил весь момент. — Привет, Большой Брат, — Клаус отсалютовал своей привет-рукой куда-то в сторону. — Всё наблюдаешь? Увы, Номер Первый отсылку не понял. Да и куда там, папаша ненавидел Оруэлла. — Лютер, помоги нам перенести его наверх, — Эллисон уже успела подлезть под одну руку Клауса, и теперь Четвёртый болтался в каком-то совсем подвешенном состоянии. Оставалось надеяться, что сестра не решит немного встряхнуть его тушку, расставаться со вчерашним ужином таким неприятным способом у Клауса не было никакого желания. Однако Лютер всё понял по своему, поэтому он вздохнул и легко, словно тот ничего не весил, закинул брата себе на плечо. Четвёртый глухо застонал. — Ну, или можно так. Перевёрнутая вверх ногами Эллисон пожала плечами. Несмотря на довольно грубую транспортировку, на кровать Лютер его не швырнул, а положил довольно бережно — головой на подушку — и с первого раза. Потом Клаус помнил только, как его переодели в сухую и чистую одежду. А потом темнота. И пальцы, ловкие и знакомые, блуждали в его волосах. Но головная боль наутро никуда не исчезла. Она преобразилась. Сначала это был плач, который ничем не отличался от того, что Клаус слышал на улице или в магазине. Затем, когда Четвёртый смог сфокусировать взгляд на всей обстановке своей комнаты, в голове его раздавались только всхлипы и невнятное младенческое бульканье. Любой в его ситуации начал бы беспокоиться за своё психическое здоровье. Однако Клаусу больше хотелось сейчас поговорить со своим братом-призраком, чем подтверждать диагноз. Хотелось поделиться с Беном, потому что он был единственным, кто бы выслушал — у него просто выбора иного не было. Раньше. Но Бен ушёл. Пожертвовать своей, пусть и призрачной, но жизнью, было в его духе. «Надеюсь, тебя Девочка на велике приняла радушнее, дорогой братец». Помимо головной боли и звенящего в голове детского плача, Клаус на удивление чувствовал себя неплохо. Перед глазами больше не плясали цветные пятна, руки и ноги были послушны. Даже вертикальное положение удалось принять со второй попытки. Есть не хотелось — в желудок словно ваты набили, — но вот стянуть у Пятого ещё чашечку кофе Клаус бы не отказался. — В моей голове словно плачет младенец, — пожаловался он устало, когда смог найти в себе силы спуститься вниз на кухню и обнаружил почти всю семью в полном составе. Лютер и Эллисон о чём-то перешёптывались и имели вид заговорщиков, Диего тоже был здесь — сидел рядом с читавшей Кинга Ваней** и точил ножи. Не хватало только Пятого. Но тот в последнее время вечно куда-то отлучался, так что это уже никого не удивляло. Клаус до сих пор считал, что их неугомонный братец просто нашёл себе пассию. Или пассия. Погодите, а у этого слова вообще есть мужской род? Картина была непривычно мирная. На миг или около того, Клаус даже почувствовал себя лишним. Как неподходящая деталь пазла, которую только ценой многих усилий удалось вставить на непринадлежащее ей место. Только вот получившаяся в конце картина всё равно выдаст фальш своими неровными стыками и неподходящим цветом. Клаус — кричащий розовый боа из перьев, блёстки вокруг глаз — был именно такой деталью. Забавно, после его реплики Эллисон с Ваней подняли на него взгляд почти синхронно. Только во взгляде Третьей, как невольной свидетельницы его вчерашнего больного состояния, читалось больше понимания. — Подожди, что? Это метафора такая? — Лютер недоумённо почесал бровь. — Никаких метафор, Большой Брат. Говорю, как есть. У меня реально в голове непрекращающийся детский ор, — Клаус плюхнулся на свободный стул. — Нет, вчера у меня только болела голова, без посторонних звуков, а сегодня… — Был бы тут Пятый, то сказал, что у тебя шизофрения, — Диего даже не отвлёкся от заточки очередного своего ножа. — Да, только вот в психушке не я лежал, — Клаус отсалютовал Номеру Два крекером. — И с каких пор ты начал прислушиваться к нашему младшему-старшему братишке? — Не обольщайся, просто он заносчивый гад с вечными саркастичными комментариями. Четвёртый скривился. Сейчас эти выяснения отношений не казались ему даже чуть-чуть забавными. В его голове буквально был детский сад. Или роддом. — А ты…что-нибудь видишь? — Ваня захлопнула книгу, используя собственный палец как закладку. Что ж, в сестре Клаус не сомневался. Она задала один из самых адекватных вопросов. — Вот в том-то и дело, что нет. Слышать — слышу, но больше ничего. И это странно. Я же видел их всё время. Всю свою жизнь. Ну, когда был чист. — Это лет до четырнадцати? — Диего хмыкнул, за что удостоился неодобрительных взглядов от Эллисон и Вани. — Ещё раз вам говорю — я трезв. Был бы под чем-то, слышал бы звуки поприятнее. Стоны своего парня, например. Нет, ничего такого не подумайте, сейчас я ни с кем не встречаюсь. Гипотетического…да, гипотетического парня, — Клаус замахал руками. Голова под натиском детского плача начала пухнуть, и то ли на кухне стало жарче, то ли это температура возвращалась, но тело снова начал бить озноб. — Ч-ч-что? — Лютер — вот уж невинная фиалка — залился краской. — Ой, избавь нас от подробностей, — Пятый материализовался на столе с таким независимым видом, будто всё это время тут просидел. — Говори по делу или я снова уйду. — Предотвращать очередной апокалипсис? — теперь уже наступила очередь Эллисон ехидничать. Они начали переругиваться с Пятым, затем уже за Третью вступился Лютер. А там, где выступал Номер Один, тут же оказывался Диего. И вот уже перед Клаусом разворачивалась очередная семейная сцена. К крикам извне теперь примешивались крики в его голове, что делало всю ситуацию такой сложной. Из Клауса будто остатки сил выкачали. — Народ, — Ваня взглянула на побледневшего брата, на которого сейчас никто не обращал внимания. Ей ли не знать, какого это — быть пустым местом. Или восприниматься так. — Народ! — теперь громче. Наверное, свою роль сыграла неожиданность этого выкрика, но все тут же замолкли и недоумённо уставились на сестру. Та закусила губу и накрыла одну дрожащую руку другой. Но взгляда не отвела. — Может, найдёте другое время для ссоры? — Она права, судя по всему, сейчас у нас есть проблема. На Пятого тут же обратились все взгляды. Неужели только одному Клаусу было очевидно, что к Седьмой их братишка относится с большей снисходительностью и даже заботой, чем ко всем в этом доме. Раньше на первом месте был манекен, но они вроде как разошлись. Клаус был не до конца уверен, что там у них творилось. Ваня смутилась, это было заметно. Пятый же смотрел на неё спокойно и точно не как на пустое место. Четвёртый многое бы отдал, чтобы с его мнением тоже начали считаться. Потом всё внимание вновь сосредоточилось на нём, и, не зная, чего от него ждут, Клаус вновь повторил «показания». — И что мы должны сделать? — Лютер сказал это без какого-то особого выражения, но мир всё равно замер. — Ты же понимаешь, что информации мало. Клаус не знал, что ответить. А это было странно, ведь обычно он не испытывал проблем с поиском подходящих или неподходящих слов. Просто старался не умолкать. Может, будь формулировка: «Что мы МОЖЕМ сделать?», Четвёртому было бы легче. Но так на него вновь накатило смешанное с непониманием раздражение. Клаус невольно сжал кулаки, и те засветились синим. — Ничего. Но вы ведь могли что-то слышать тоже. — Я ничего не слышал, — Лютер ответил поспешно, но было бы глупо подозревать его во вранье. — Это же твоя особенность, — Диего наконец перестал возить ножом по точильному камню и поднял взгляд на брата. Удивительно, но на лице у него выражение скуки было стандартно-диеговским. Не более. — Может, это неплохой повод наконец разобраться в своих силах? — Пятый переместился к плите, где уже дожидалась его верная турка. Может. Клаус прикрыл глаза. Сейчас ему не очень-то хотелось думать о том, какие ещё сюрпризы кроются в нём самом. Плач, ставший было тише, сейчас пошёл на новый виток. Слышать мёртвых детей всегда было сложнее всего: их рассказы о жизни и смерти трогали Четвёртого больше других. Зачастую они были лишь заложниками обстоятельств и поступков взрослых. Клаус вслух этого не сказал. Ему и так казалось, что он наговорил лишнего. Чего он вообще ожидал? Понимания? А ещё призраки. С тех пор, как они вернулись из Далласа, Клаус не видел ни одного, хоть и был преступно трезв. Порой на минуту или около того его слух невольно зацеплялся за очередное причитание кого-нибудь «невинно убиенного». Но потом всё вновь пропадало. И нет, Клаус был не настолько идиотом, чтобы решить, будто он «излечился». Скорее, это было чем-то вроде затишья, когда чувствуешь себя даже чересчур хорошо. А потом наступает «отходняк»: тело вялое, и тебя бьёт крупная дрожь. В таком состоянии хоть в сто шуб кутайся, всё равно не поможет. Потому что холод будто идёт изнутри. Знай себе, лежи в обнимку с ведром или тазиком и молись, чтобы состояние это не растянулось на пять часов. Как в прошлый раз. В этом случае с призраками Клаус тоже ожидал свой «отходняк». Поначалу пытался готовиться морально. Только разве к такому подготовишься? Смириться? Тоже сомнительно. — Клаус, — Лютер пощёлкал пальцами перед лицом Четвёртого. — Ты с нами? — А? Да-да, конечно, — Клаус растянул губы в уже давно выученной улыбке. Вся семья была уверена, что их брат под номером Четыре совершенно не умел скрывать свои эмоции. Только вот это было не совсем так. В такие моменты его братья и сёстры забывали, что они не виделись тринадцать лет. И даже если им и казалось, что они читают своего непутевого братца как открытую книгу, то… За те годы, проведенные то на улицах, то в притонах, Клаус мастерски научился играть. Порой, кружась в наркотическом водовороте, он даже сам подумывал о том, чтобы податься в актёры. Не то чтобы ему хотелось просить о содействии Эллисон. Да и сниматься пришлось бы в основном трезвым, без всяких допингов, из-за которых Клаус и собственное — мамой данное — имя порой забывал. Это были скорее мечты из разряда: «а что, если…». Если бы он, например, не слышал призраков. Так что, когда Клаусу действительно было нужно, когда от жути у него волосы на руках вставали дыбом или от боли наворачивались слёзы на глаза, он мог это скрыть. Не всегда хотел. Но мог. Маска вечного дурачка уже сидела на нём как влитая. — Давай договоримся, что если до завтра ничего не изменится, то… — Лютер выглядел нерешительным. Вот уж кто не умел контролировать свои эмоции, пусть и мнил себя лидером. — То что? — Диего не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз подколоть брата. — То будем думать, что делать дальше, — Номер Один как будто сдулся, даже немного уменьшился. — Отлично, тогда я на работу, — Диего схватил любовно наточенные ножи, поблёскивающие в свете люстры, и направился наверх. Вмиг оказалось, что у всех были какие-то дела. Клаусу оставалось неподвижно сидеть на постепенно пустеющей кухне. Лютер только кивнул ему, когда прошёл мимо. Он что-то шепнул Эллисон и тоже направился на второй этаж. Третья была более многословной. — Мы обязательно со всем разберёмся, Клаус, — сестра применила этот свой вкрадчивый материнский тон. — Но сейчас мне нужно съездить к Клэр, сам понимаешь. Пока они с Патриком в городе. Лютер поедет со мной. Клаус послушно кивнул. Потому что именно этого от него и ждали. После всего случившегося с апокалипсисом и путешествием в прошлое Харгривзы пусть и не стали вмиг дружной образцовой семьёй с пакета молока или из рекламы какого-нибудь курорта, однако взяли за правило всегда говорить остальным, куда и насколько уезжают. Так всем было спокойнее. Только Пятый вновь ушёл не попрощавшись. И было непонятно, дома ли сейчас их маленький псих или вновь побежал улаживать вопросы планетарного масштаба. Ваня подошла к Клаусу последней. Ещё невольно замялась в нескольких шагах от брата. — Тебе…больно? — получилось у неё робко. Номер Семь была сильной и порой могла похвастаться приступами решительности, но комплексы от папочкиного воспитания не могли так запросто исчезнуть. Она жила с осознанием своей заурядности почти всю свою жизнь, только недавно и не при лучших обстоятельствах открыв в себе способности. — Нет, всё окей. Но по глазам, по этому «грустному русскому взгляду» было понятно, что Ваня ему не поверила ни на йоту. — Если что, у меня есть таблетки… Увидела, как поморщился Клаус, смутилась и заговорила часто-часто. — Нет-нет, это обычные успокоительные. Я их всю жизнь пила. Они действительно заглушают звуки окружающего мира. Ещё, когда только узнала о способностях, смыла все таблетки в унитаз, но вот одна баночка уцелела. Я её, оказывается, спрятала в своей комнате и забыла. Не знаю только, действует ли это на голоса в голове. — И насколько они просрочены? Не то чтобы я боялся, сама понимаешь, просто… — Клаус не договорил, но, кажется, Ваня его поняла. Ему было страшно, что за такими невинными и отчасти легальными таблеточками последуют другие, и он уже не сможет остановиться. — Так на сколько? — Лет на пять, плюс-минус месяцев шесть. — Прихода от такого не дождёшься. Только опять животик будет болеть. — Но зато ты будешь спокоен на этот счёт, так ведь? — она дёрнула уголок губ вверх. Сверху раздался топот, а потом мимо них пронёсся Диего, уже одетый в форму. Простите, свой ниндзя-костюм. Пусть он и служил в полиции, но одеваться хоть сколько-то прилично не начал. Кожаные штаны и облегающий чёрный бадлон как были повседневной одеждой Второго, так ими и остались. Не сказать, чтобы Клаус возражал. Диего даже не взглянул в их сторону, но прошёл мимо так отстраненно, и Клаусу на миг показалось, что он и сам стал призраком. И теперь невидим для всех живых. — Чего бы ты ни хотел, у меня нет на это времени. — Ой, Диего! Такой занятой. Как тебя на работу вообще приняли? — Четвёртого самого внутренне передёрнуло от того, как отчаянно это прозвучало. И с какой надеждой он замер в ожидании ответа. — Ты как будто вообще знаешь, какого это, устраиваться на работу, — хмыкнул Второй и хлопнул дверью. — Напыщенный индюк, — прошипел Клаус и показал язык ему вслед. Ваня прыснула.