Мастерская художника

Прошло три месяца с тех пор, как Кастиэля выписали из больницы. Все это время он жил у Анны, которая не могла его отпустить, так как считала, что ему еще нужен уход. Однако Кастиэль чувствовал себя здоровым. Рана почти полностью затянулась, оставляя после себя едва заметный шрам. Сначала Анна всегда следила за художником, сама выполняла любую домашнюю работу, а на протесты Кастиэля заявляла, что здесь она хозяйка и сама способна справиться с бытовыми мелочами. Художнику ничего не оставалось, кроме как читать целыми днями или смотреть в окно, погружаясь в собственные мысли. В доме Анны с каждым днем становилось более неуютно. Чужие стены будто давили на Кастиэля, постоянно напоминая, что он здесь лишний. Художник соскучился по своей комнате, где можно было спокойно работать и никому не мешать. Анна вечно где-то пропадала, а однажды и вовсе оставила странную записку: «Уехала на неопределенное время. Можешь жить, сколько понадобится. Раф будет тебя навещать и при необходимости помогать. Однако если захочешь вернуться домой, то я тебя не держу. Ключи оставь под ковриком у двери». Прочитав записку, Кас невольно задумался, почему Анна так неожиданно его оставила. Они мало говорили о том, чем девушка занимается и куда пропадает. На вопросы Кастиэля Анна отмахивалась или не давала определенных ответов. У художника возникло чувство дежавю, ведь когда-то и Дин так пропадал. Дин. Кас старался не вспоминать о нем, и иногда у него вроде бы получалось. Но чаще всего Кастиэль представлял невероятные сюжеты с участием демона, от которых кружилась голова и щемило сердце. В какой-то момент он даже решил, что Дин погиб, или демон просто забыл о нем и беззаботно живет где-то очень далеко. Эти мысли терялись в сознании, фоном звучали в голове. Что бы Кастиэль ни делал, он не мог от них избавиться. Слова, сказанные Дином в их последнюю встречу, уже не отдавались ноющей болью в груди. Кастиэль давно простил его и всем существом желал вновь увидеть знакомую ухмылку. Кастиэль аккуратно свернул записку и положил ее в карман. Недолго думая, он неторопливо начал складывать вещи. Благо их было немного, и всё уместилось в сумку, недавно подаренную Анной. Наконец, когда приготовления были завершены, Кастиэль подошел к двери и окинул квартиру взглядом. Просторный светлый коридор с множеством туфель, вход на кухню, где постоянно звучали песни «BTS» (как-то раз Анна слушала на повторе «Awake». Трек прозвучал 63 раза), картины на стенах, многие из которых Кастиэль, к своему удивлению, видел впервые, и аромат ландыша, не покидающий Анну и все, к чему она прикасалась. Кастиэль глубоко вздохнул и грустно улыбнулся. Он будет скучать по денькам, проведенных рядом с Анной. Впереди его ждала родная комната из прошлого, от которого не сбежать, и Кастиэль сделал решительный шаг ему навстречу.

***

Комната встретила его оглушительной тишиной. За долгое пребывание в доме Анны, где большую часть времени звучала музыка, отсутствие шумов казалось непривычным. Разуваясь, Кастиэль поставил сумку на пол и прошел вглубь помещения. Яркий солнечный свет на мгновение ослепил Кастиэля. Какое-то время глаза привыкали к нему. Под ногами что-то хрустнуло. Художник посмотрел вниз. На полу были раскиданы вещи, которые раньше лежали на письменном столе. Он случайно наступил на одну из кисточек. Сам стол, перевернутый, валялся в углу. Неподалеку лежал сломанный стул. Как будто кто-то неоднократно стучал им о стены. Кастиэль замер от удивления. Он не мог понять, почему комната в таком состоянии. Сюда никто не мог зайти, ключ был только у него. Разве что тот, кому не требовалось открывать дверь… Ноги подкосились, и Кастиэль присел в любимое кресло. Он провел ладонью по лицу, стараясь сдерживать нахлынувшие эмоции. «Дин, если это был ты, то зачем разрушать половину комнаты?» — подумал Кастиэль и рассмеялся. Жуткий, почти истерический, смех заполнил пространство, эхом отскакивая от стен. Кастиэль не мог остановиться. Затем на глазах появились слезы. Захлебываясь в истерике, Кастиэль медленно сползал с кресла, закрывая руками лицо. Когда колени коснулись пола, он уставился невидящим взглядом в окно. «Больше всего я желаю увидеть тебя снова. Пожалуйста, приди ко мне». Он повторял это снова и снова, словно мантру. Наконец, когда его немного отпустило, Кастиэль встал и опустился в кресло. Он кинул взгляд на кровать. На ней лежала та самая картина, с которой все началось. Первым порывом было порвать ее на мелкие части. Но Кастиэль бережно взял ее и положил на колени. Какое-то время он смотрел на нее, не видя деталей. Отложив картину, Кастиэль подошел к кровати и рухнул в нее, уткнувшись в подушку. Теперь родная комната казалась ему самым невыносимым местом на свете, ведь все здесь напоминало о Дине.

***

Зима. Крупные хлопья снега кружились за окном, украшая землю белым ковром. На стекле морозные узоры загораживали прекрасный вид. Однако Кастиэль не замечал этого великолепия. Он не знал, сколько дней (или недель) не выходил на улицу. Все его внимание занимала картина, над которой он работал уже очень долго. Часы сменялись днями, дни — неделями, а недели перетекали в месяцы. Если бы он часто задумывался о том, сколько времени прошло с тех пор, как вновь появился в этой комнате, то сошел бы с ума. Художник отрывался от работы только для того, чтобы отпить из бутылки коньяк. Он глотнул жидкости, обжигающей горло, сморщился, но так и не почувствовал вкуса. Теперь ему казалось, что он вообще не способен чувствовать. Он не помнил, как снова начал писать. Кастиэль даже забыл, почему на холсте изображен парень в красной клетчатой рубашке, в черных джинсах, взъерошенными волосами и зелеными глазами, который стоит, оперевшись о дверной косяк. На лице — дерзкая ухмылка и легкий прищур. Почему сейчас художник так старательно вырисовывал веснушки и контур бледно-розовых губ? Кастиэль знал только одно: этот человек ему безумно дорог, и если отвлечься от работы, то на душе станет невыносимо тоскливо. Кастиэль обмакнул кисточку в краску, пытаясь подобрать подходящий цвет. Краска каплями стекала по испачканной и рваной кофте на пол, оставляя яркие следы. Впрочем, художник этого не замечал и продолжал неразборчиво бормотать. «Не то, слишком блекло. И этот оттенок другой, нужен более светлый. Все не то». Он случайно споткнулся об одну из пустых бутылок, наполняющих комнату, и полетел вниз вместе с красками и кисточками. Громко выругавшись, Кастиэль встал, пытаясь стереть с себя лишнее, и снова глотнул коньяка. — Не знал, что тебе идет розовый. Голос громом раздался за спиной. Сначала Кастиэль подумал, что ему послышалось. — Дожили. Вот и слуховые галлюцинации, — усмехнулся художник, ставя бутылку на стол. Он все еще стоял лицом к картине и не знал, кто находился за спиной. — Может повернешься и поздороваешься уже? Кастиэль глубоко вздохнул. Ему не хотелось отвлекаться от работы, но голос звучал слишком твердо. Он повернулся и обомлел. Перед ним стоял тот, кто был изображен на картине, в такой же позе и одежде, а на лице — те же ухмылка и прищур. — Привет, Кас, — улыбнулся Дин, разглядывая художника. Кастиэль не мог поверить своим глазам. Тот, кого он звал уже год, кого видел во снах, сейчас рассматривал его, словно зверушку в цирке. В глазах Дина появилась невысказанная печаль, а на губах застыла улыбка. — Похоже, я окончательно сошел с ума, — заявил Кас, не в силах отвести взгляд от гостя. Дин тяжело вздохнул и приблизился к художнику. Тот сделал шаг навстречу. Слишком сильно хотелось коснуться его. Слишком сильно хотелось поверить, что все это происходит по-настоящему. Неожиданно Дин обнял его так крепко, как только мог. И мысли, что Дин — плод больного воображения, тотчас разбились на тысячи осколков. Кастиэль медленно, словно боясь спугнуть, пальцами коснулся его спины, а затем так же обнял и положил голову на плечо. Казалось, не было года одиночества, бесконечных страданий и алкоголя. Все это растворилось в одном-единственном объятии, которого пришлось ждать слишком долго. — Если ты снова уйдешь, сказав, что так будет лучше для меня, то я пойду за тобой, — прошептал Кастиэль прямо на ухо, не разжимая объятий. В ответ Дин тихо рассмеялся: — Такого больше не повторится. Ведь теперь я твоя муза, отныне и вовеки веков. Кастиэль немного отстранился, чтобы посмотреть в лицо Дина. Вдруг это очередная шутка? Но Дин, судя по твердому голосу, говорил серьезно. Поняв это, Кастиэль снова прижался к нему, не веря своему счастью. Дин нежно провел рукой по черным волосам, словно пытался таким образом успокоить и сказать: «Это и правда я, все в порядке». Они стояли так какое-то время. К Кастиэлю очень медленно приходило осознание, что Дин реален, и теперь можно часами его обнимать, не боясь, что тот исчезнет. Дин зарылся носом в чужие волосы, ощущая знакомый запах хвои. Как же он безумно скучал! Наконец, когда Кас полностью поверил в реальность происходящего, он отстранился, но еще долго смотрел на Дина. — П-прости, я просто… Мне тяжело поверить в то, что ты здесь, — художник чуть не споткнулся о пустую бутылку, валяющуюся на полу. Только сейчас он понял, что всюду лежит мусор и больше всего — бутылок и крышек. — Не обращай внимания на беспорядок. Ой, ты, наверное, голодный. Сейчас я что-нибудь принесу. Кастиэль попытался сбежать на кухню от осознания собственных чувств. Слишком долгое объятие почему-то смутило. На щеках появился легкий румянец, а глаза забегали по комнате. Но Дин в последнее мгновение перехватил его, взял за руку и вновь улыбнулся. — Разве ты сначала не хочешь узнать о моих приключениях? И тут Кас вспомнил всё: разговор в больнице, бессилие, злость, истерики; квартира Анны и попытки убежать от себя; возвращение в комнату, где каждая вещь была напоминанием о Дине. Нескончаемые бессонные ночи, вспышки гнева, тоска, одиночество. Просьбы, больше похожие на молитвы, алкоголь и начатая картина. Всё это, словно огромный клубок ниток, смешалось в голове. Кастиэль не мог понять, где начало, а где конец. Внезапный гнев, от которого он, казалось, когда-то избавился, вновь дал о себе знать. Хотелось высказаться, выбросить лишний мусор, забивающий сознание. И последняя фраза Дина стала спусковым крючком. — Приключениях? У тебя были приключения? А может, сначала ты узнаешь, каково мне было? Ты оставил меня одного в той больнице, ничего не объяснив, сбежав, как последний трус! Даже не представляешь, как долго я пытался избавиться от мыслей о тебе. Каково было мне, когда я вернулся сюда, в надежде увидеть здесь тебя, ты об этом подумал? Я звал тебя каждую ночь, а ты так и не появился. Мне казалось, что я схожу с ума… Дин молчал, закрыв глаза. Его плечи были опущены, руки сжаты. Казалось, он вот-вот упадет. — Прости меня, — единственное, что смог произнести Дин. Слезы катились из закрытых глаз. — Прости за то, что тебе пришлось пережить. Я думал, что так смогу тебя уберечь, спасти от самого себя. Я знаю, что виноват, знаю, что тогда совершил самую большую ошибку в своей жизни. Каждый день я хотел вновь увидеть тебя, но… — Но что, Дин? — тихо спросил Кас. Обида еще сидела в груди, но Кастиэль готов был слушать дальше. — Я думал, что ты умираешь, но потом Эвтерпа открыла мне глаза. Я понял, что меня используют, и отомстил. А затем меня приняли в пантеон муз. Это было долго и муторно, мне пришлось изрядно постараться, чтобы выполнить необходимые условия. Каждая из этих избалованных девиц что-то от меня хотела. Я искал самый острый меч для Мельпомены, бегал по Эдемовому саду в поисках волшебных яблок для Талии, украл лук у купидона для Эрато… В конце концов, я стал полноправной музой. И все это только для того, чтобы быть с тобой. За весь монолог Дина Кас не произнес ни слова. На языке вертелась куча вопросов: кто такая Эвтерпа? Какие еще музы? О чем он вообще? Но гнев и обида никуда не исчезли. От его объяснений стало еще тяжелее. — То есть я правильно понимаю, что ты целый год где-то бегал и выполнял чьи-то капризы, и даже не подумал заявить о себе? Мог хотя бы записку написать: «Кас, я жив, не волнуйся». Но нет, ты оставил меня в неведении! А ради чего? Кастиэль уже кричал. Он чувствовал, что пора бы остановиться, но слова бурным потоком обрушивались на Дина. Новоиспеченная муза ничего не говорила. Когда-нибудь Дину надоест слушать эти обвинения в свою сторону. — Ради тебя, Кас! Неужели ты не понимаешь? Я больше не демон, я изменился! Ты меня изменил! Я боялся за тебя, боялся, что приспешники Кроули охотятся за тобой! — Они бы меня не нашли, ведь на моей шее весит твой чертов амулет! — выкрикнул Кас, показывая кулон. Дин не нашел, что сказать. Он не ожидал, что Кастиэль сохранил украшение, оставленное на тумбочке у больничной койки. Дин думал, что Кас выбросил его вместе с другими вещами, которые напоминали о нем. Впервые за полчаса Дин осмотрелся. Письменный стол, опять же заваленный всякой рухлядью, новый стул, похожий на старый, любимое кресло, такое же обветшалое, как и тогда, кровать с тем самым одеялом и картины, которые висели чуть ли не посередине огромной стены. Те же, с закатом, «Импалой» и Юлием Цезарем в его лице. — Тебе было больно здесь находится из-за того, что все напоминает обо мне. Тогда почему ты ничего не выбросил? — почти шепотом спросил Дин, прямо глядя на Каса. Художник так же прямо смотрел в ответ. — Потому что я люблю тебя, — произнес Кастиэль так просто, будто это казалось очевидным. Он улыбался своей мягкой и доброй улыбкой. В глазах светились теплые огоньки. Кастиэль и сам не знал, что слова сами слетят с его губ. Нужно было сказать это уже давно. Дин казался обескураженным. Он ожидал чего угодно, но только не признания в любви. Вся эта сцена была какая-то неправильная для таких слов. Слишком обыденная и одновременно слишком эмоциональная. А Кастиэль сейчас стоял и смотрел на него, ничего не требуя взамен, словно наслаждаясь мгновением. Такой мягкий, добрый и нежный. Будто и не было всех этих упреков минуту назад, не было ссоры и недомолвок. Дин забыл обо всех страхах и мыслях, что витали у него в голове, о чувстве вины, тяготящим его уже год. Больше не было никаких преград, чтобы не сделать то, что хотелось сделать уже очень давно. Дин уверенно подошел, остановился в паре сантиметрах от его лица, заглянул Касу в глаза и поцеловал его. Медленно, словно растягивая каждое мгновение. Губы Каса были такие мягкие и нежные, что хотелось целовать их вечно. Он едва касался их, так как не хотел напугать Кастиэля. Дин думал, что это сон, прекрасный и притягательный. — Я тоже тебя люблю, — с улыбкой выдохнул Дин. — Если сможешь, прости меня за все. — Я давно тебя простил, — шепотом ответил Кас. — И ты прости за ссору. Просто глядя на тебя, не могу себя сдерживать. — И не надо, — ответил Дин, снова целуя своего художника. Солнечный свет пробивался в окно, скользя по двум мужским фигурам. Хлопья снега ударяли по стеклу. «Прекрасный пейзаж», — подумал бы всякий художник, выйдя на улицу в такую погоду. Но один из них был поглощен созерцанием своей музы, которая больше никогда его не оставит. Теперь только Дин мог дарить вдохновение Касу. А Кас не был против такого расклада. Ведь все-таки у него живет персональная муза, и желание творить ни за что не покинет его. Оно навечно поселилось в таинственной мастерской нашего художника.